Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Но сход уже гудел неприязнью:
— В гэпэу его, в гэпэу… Нехай там шуткуеть…
— Товарищи крестьяне! — вовсе очищенным голосом вскрикнула представительша. — Классовый враг орудует всюду, он выпускает свою ядовитую змеиную агитацию, и она вползает в любую щель, в любое ухо, которое закрыто для большевистской правды! Только сознательность трудящихся масс, учил нас товарищ Ленин, только сознательность трудящихся масс приведет к социализму!
Услыхав про Ленина, мужики притаили дыхание. Гжели сказала про Ленина, должна бы сказать и про закон, который он оставил в смертный час, закон писанный личной его рукою, запечатанный личной печаткой. И велено тот закон вскрыть через пять годочков после смерти товарища Ленина, потому что в том законе сказано ясно — пущай мужик хозяйствует! Да вскрыли ли они закон, а может, вскрыли да припрятали? Или — сожгли? Не могли сжечь — писал он на меди железным копьем для верности! И как будто выглянул тот закон этой же зимою! Выглянул — да спрятался…
Другие мужики подумали: ежели сказала про Ленина, про нашего первейшего вождя всех бедняцких элементов, должна сказать и про закон, не тот, что выглянул зимою на радость куркулям, а истинный, писанный товарищем Лениным в смертельный час, и велено вскрыть его через пять годочков, когда созреет контрреволюционная гидра, когда отрастит свои двенадцать ядовитых голов и придет времечко рубить те головы — нэпманские, кулацкие, всякие богатейшие головы, пьющие кровь трудового народа! А пора пришла потому, что снова на земле ходят богатые и бедные и снова — у кого бублик, у кого дыра, у кого хата, у кого — ветра свист. И снова батраки гнут трудовую спину, и одна осталась дорога — отобрать у богатеньких да отдать голытьбе, да поставить справедливость— всем одинаково и никому больше! Всем общее и никому отдельно! Вот что написано в том всемирном письме крестьянской беднейшею кровью!
— Про закон давай! — смелели мужики. — Про закон!
— Этот закон, товарищи, — вы сами! — возгласила представительша и кинула пальцем в сход. — Вам самим решать, как жить дальше! Вам самим решать — распахивать межи или не распахивать!
— Про закон давай!
Кто-то полез на дровни — глаза красные, борода в клочьях:
— Наш закон такой! Распахивать!
— У тебе там бурьян — не распашешь, — вскрикнул балагур Мишка.
Некоторые и вовсе осмелели:
— Как же распахивать? Нет такого закону… Нехай кто хочет бурьян разводит, а у меня в поле — хлеб…
— Твой хлеб политый потом и кровью…
— Чем политый — тем политый… Ты его поливал?.. Товарищ гражданочка! Глянь-ка сама — у меня стерня к стерне, колосок к колоску! По какой причине рушить? Вели отпустить скотину, дохнет же! Некормленая! Жалко же!
— Ему скотина дороже революции! — крикнул кто-то в лицо Юлии Семеновне. — Ему шкура своя и кровопийство дороже! Кто в меня стрелял с обреза?!
Плотный перегарный пар вырывался изо рта.
— Тебя мало стрелять! Тебя закопать надо! Товарищ гражданочка! Они же косами — коня! Конь-то, конь при чем?
— Про закон давай!
— Про закон!
35
Юлия Семеновна избегала Константиновна. Она понимала, что Горпиненко и есть, вероятно, тот самый кулак, которого нужно ликвидировать как класс. Она настраивала себя в воображении против Григория Семеновича, против Марьи Романовны, но у нее это не получалось.
В укоме, в Павловке, ей сказали, что Роман Горпиненко стрелял из обреза в партячейку, и это как-то укрепило ее воображение: вот он, классовый враг! Но тут же, в укоме, сказали ей, что Романа убили, сказали решительно — так ему и надо, контре. Так кто же начал первый стрельбу? Значит, у кулаков есть обрезы?
Григория Семеновича она увидела возле у кома, когда ждала повозку — ехать на станцию.
Горпиненко узнал ее, будто они и не расставались.
— Юлия Семеновна, — тихо сказал Горпиненко, — положение тут у нас вот какое: трактор хотели сломать как кулацкий элемент… А какой он кулацкий, вы сами известии… Полученный за кровные деньги от Советской власти… Расписка есть — плочено сто восемьдесят червонцев и еще тридцать за мною… Что делают, Юлия Семеновна?
— Погодите, Григорий Семенович… В укоме говорили, что вы сами не хотите никого принимать в ваше хозяйство…
— А зачем они нужны в хозяйстве, Юлия Семеновна? Они же злыдни! (Горпиненко искал политического разговора, полагая, что такой разговор — убедительнее.) Нехай в город идут! Не будет с них толку! Им Ленин землю дал, как и мне! А у меня — хлеб, а у них — сами видели…
— Погодите, Григорий Семенович… Я знаю — вы трудолюбивый крестьянин… Но надо быть сознательным… Надо воспитывать… Нельзя изменять идеалам революции, которая дала вам землю…
Горпиненко низко опустил голову — даже шея выдлинилась — и помотал тяжело, по-лошадиному:
— Романа уже воспитали…
— Но они — арестованы! Мне сказали, будет показательный процесс…
— Будет, — прослезился Горпиненко, — а Настя — без отца… Однолетка вашему Ваничке… Так родитель его в борьбе с царизмом чахотку получил, а Роман — с пролетарского нагана…
— Григорий Семенович, их непременно будут судить. Но вы должны понять: начинается классовая борьба! Беднейшие слои деревни сопротивляются наступлению кулаков! Конечно, лес рубят — щепки летят, и ваш зять погиб нелепо, несправедливо. Но разве вам не известны случаи, когда кулаки стреляют из обрезов? Видите — они не только нанимают батраков. Они даже вооружены лучше!
— Так то ж — хлеб! — в отчаянье закричал Горпиненко. — Как же не стрелять?!
«А у вас есть обрез?» — чуть было не спросила Юлия Семеновна и сказала:
— Ваше хозяйство могло бы стать центром будущего колхоза… Вы могли бы стать старостой — вас все уважают…
— Кто ж меня уважает? — в отчаянье перебил Горпиненко. — Я ж тут главная гидра! Куркуль! А какой же я куркуль? Земли у нас на душу — две десятины…
Он не договорил, смотрел на нее, как на последнее спасение. И вдруг лицо его помрачнело:
— Измена, говорите? Может, и измена… Мы никого не изменяли… Ни Советскую власть, ни ежели муж помер — дите вслед заводить…
Она встала немедленно — кожанка тускло блеснула на немалом животе:
— А вот это вас не касается!
— Нас теперь все касается, — тоже встал Горпиненко. — Нас теперь всякий обман касается!
Он вскочил в бричку по-молодому решительно, свистнул лошади, будто торопился куда-то, где ждут его не дождутся.
Юлия Семеновна узнала бричку: та самая, в которой вез Семен Григорьевич ее и Ваничку совсем недавно — в двадцать шестом году…
36
Гудзь попал под суд за Романа, однако ненадолго. Вернулся он в Константиновну с
