Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

2. Семейный календарь, или Жизнь от конца до начала

Часть вторая

Сторож брату своему

Двадцать четвертый год

1

Отец Дементий потерял приход. Иногда его звали тайно крестить, и он являлся в партикулярном платье.

Комсомольцы, проходя мимо его двора, обязательно отмачивали какую-нибудь штуку — весело им было дразнить отца Дементия.

Отец Дементий постарел и все больше читал.

Числился он теперь в селе как безлошадный единоличник без земли, что, казалось бы, сближало его с бедняцким сословием. Но, конечно, никто его бедняком не почитал, поскольку был он служителем культа; много лет отравлял народ опиумом религии, что ставило его в сословие эксплуататорское. Тем более при попадье, когда она была жива, обязательно кто-нибудь жил под видом родственницы, а на самом деле — в батрачках.

Одно время отец Дементий прекратил всякие службы — то ли со страху, то ли от того, что подрастала Катенька и ей уже кричали в лицо, что она — поповна, попова дочка. В школу ее не брали, поскольку школа была трудовая — так и называлась: трудовая школа — и в ней не было места детям нетрудовых элементов.

Впрочем, в Константиновне была школа, куда принимали и детей лишенцев, но до Константиновки — восемнадцать верст.

Катенька жила в Константиновне у Горпиненок — дальних родичей отца Дементия. Взяли ее от жалости, по христианству, поскольку отец Дементий вдовел уже восемь лет.

Горпиненки в Бога не верили, но все большие христианские праздники отмечали. В красном углу у них висела икона Божьей Матери с младенцем, в медном окладе, и медная же лампадка перед нею. На всякий случай. Когда в доме кто-нибудь хворал, Мария Романовна лампадку зажигала, и хворь со временем проходила. Впрочем, Горпиненко утверждал, что тут причина не в Пречистой деве, а в крепкой казацкой породе, но жене не перечил.

Катенька за стол и угол крутилась по хозяйству, работы не избегая, за что Мария Романовна ее ценила и держала как свою. Тем более она была сироткой.

Когда Катенька поселилась в Константиновне, отец Дементий вдруг почувствовал, что страх его прошел.

Он жил одиноко, как на погосте, читал свои книжки, которых у него было немало, возился в хозяйстве и сам доил корову. По этому поводу комсомольцы придумали, запевку:

Раньше я народ дурил —

Господи помилуй,

А теперь дою корову —

Господи помилуй!

И смеялись звонко, потому что это действительно смешно, когда поп доит корову, как баба. Даже они хотели чего-нибудь такого подсыпать корове, чтобы она брыкнула старика во время доения. Но, поговорив, так и не исполнили.

В общественное стадо поповскую корову не брали, как не принадлежащую к новой жизни. Отец Дементий нас ее сам под железнодорожной насыпью. Хлопчики, бывало, ходили смотреть, как старик сидит на камне, читает, а рядом щиплет траву его корова.

— Батюшка! — кричали они. — Ангел прилетел!

Отец Дементий не откликался, это злило их, и они кидали чем попало в корову.

Отец Дементий поднимал голову и говорил тихо:

— Зачем вы, детки, мучаете скотину?

И тогда хлопчики снимали картузы.

Он их всех знал. Всех их крестил. И заводилу крестил — конопатого Петьку с пуговичным носом. Заводила снимал картуз последним, нехотя, и кричал дерзко:

— А чего она пасется на народной земле? Земля теперь народная!

— Да, да, — печально улыбался отец Дементий.

— Теперь все народное! — злил себя Петька,

— Да, да…

Петьке уже было лет четырнадцать, глаза его горели неугасимо и злобно. Отец Дементий смотрел на него и думал, что не крещением достигается доброта человеческая, нет, не крещением. А чем же? Этого он и сам не знал.

Петька вызывал его интерес, он даже ловил себя на том, что следит за мальчиком. Мальчик был смышленый, должно быть, хорошо учился в своей трудовой школе, потому что говорил бойко, звонко, и хлопчики его слушались беспрекословно. Его как бы распирало изнутри — он либо бегал, либо командовал, а если оставался в одиночестве — рубил палкой бурьян, злобно крякая и крича не то песни, не то стихи, неведомые отцу Дементию, омрачающие душу какой-то беспощадной бессмыслицей:

— Довольно жить законом! Довольно жить законом! Довольно жить законом!

И рубил, рубил, рубил палкой бурьян, как будто отсекал головы ненавистного врага.

Когда Катенька приходила домой из Константиновки, страх возвращался к отцу Дементию — как бы ее не обидели. Он смотрел на нее виновато, как будто сам он был причиной ее беды. Однажды он попытался заговорить с ней:

— Я, Катенька, уже не служу… Бога, наверно, нет, Катенька, вот я и не служу… А раньше Он был — вот я и служил…

— И раньше не было!

— Да, да… Не было…

Он не умел выражать своих мыслей. Он умел только думать про себя. И он думал, что он — лишенец, а дочка молоденькая и вся жизнь перед нею, а жизнь эта совсем неведомая, и, может быть, прав отрок, крича свою бессмыслицу. Может быть, он, отец Дементий, действительно лишний, коему предназначено убраться — куда же убраться? В тартарары, в геенну огненную — лишь бы исчезнуть из этого видимого мира, в котором он восседает, доит корову, читает книжки и пахтает масло, чтобы продать на станции и купить хлеба. Надо слезть, чтобы не мешать дочери думать о том, что Бога и раньше не было. Он тревожно вглядывался в розовое полное личико Катеньки, стараясь понять, станет ли и она, подобно Петьке, рубить палкой репяхи, исходя ожесточением и бессмысленным криком, в котором все же был зловещий смысл.

Но отроковица была смирна. Она возражала отцу без злобы. «Пусть нет Бога и не было, — думал отец Дементий, — лишь бы не злобилась».

Она уже достигла естества, это отец Дементий заметил, однако спросить постеснялся, думая, как же будет дальше — возьмет ли кто замуж дочку лишенца, за которой ни приданого, ни рабоче-крестьянского происхождения.

Петька, увидав Катеньку, покраснел и вдруг завопил:

— Поповна — попова дочь! Поповна — попова дочь!

— Дурень! — сказала Катенька и покраснела до слез.

2

Мюнхенцы все еще обсуждали в пивных этот пьяный дебош на Одеонплац. Они не то чтобы поддерживали его — отнюдь, но они хвастали им, как хвастает хозяин постоялого двора тем, что разыскиваемый