Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Вечером жена прочла написанное.
— Что ты написал? — спросила жена.
— Не подглядывай…
— Это не школьное сочинение, чтобы не подглядывать! Как ты можешь в такие дни, когда враги радуются нашему горю. Как ты можешь так писать? Для тебя это шуточки?
— Я думаю, многие теперь начнут писать иначе, чем писали…
— Что-о-о?! Василий, я тебя предупреждаю! Партия достаточно сильна, чтобы расправиться с теми, кто… Кто…
— Ты хочешь, чтоб меня арестовали?
— Я не хочу, чтоб тебя арестовали! Ты мой муж, и я вовсе не хочу из-за тебя… Из-за тебя…
Макаров вдруг понял — ясно и определенно — надо уходить из дома. Это было второе решение в его жизни. Первое возникло, когда немцы приближались к Москве. Он ушел в ополчение. Тогда все было так ясно и так просто, как ясно и просто сейчас. Он не думал сейчас, куда он уйдет, где будет жить, что будет есть. Он подумал, как тогда, в сорок первом году, что нужно взять с собою. Взял он тогда старую потрепанную книжку Пастернака «Сестра моя жизнь». Книжка пропала в первой же избе, в которой тревожно ночевали ополченцы. Сейчас он подумал взять свою тетрадь. Теперь она не пропадет, где бы он ни был.
Да, надо уходить. Решение оказалось чрезвычайно простым. Макаров состоял в фирме, чье благополучие строилось на восторженной лжи. Ложь была сердитой, крикливой. И вместе с тем она несла в себе какую-то искреннюю потребность постоянно показывать свою исключительность, какое-то настойчивое оберегание от действительности.
Лежа на спине рядом с женой, Макаров даже не думал, где находится. Небывалая ясность бодрила мысли. Так прозрел старик-слепец у Пушкина в «Борисе Годунове», прозрел, едва коснувшись мощей царевича Димитрия.
Макаров покосился на кровать сына. Сын спал. Покосился на жену. Жена тоже спала. За стеной спали тесть и теща.
Все спали в разбуженном мире. Макарову показалось, что не спит он один и никогда не уснет, потому что осенен еще неясным, но уже бесстрашным прозрением…
Макаров поднялся с постели, стараясь тише, стал одеваться, тоже стараясь никого не разбудить, но жена услышала, спросила спросонья:
— Куда ты?
— Спи, спи… Я… Пройдусь немного…
Жена присела:
— Ты что — в уме? Который час?
Макаров не ответил, вышел, осторожно приложил дверь и, зябко кутаясь, пошел вниз по лестнице, не вызвав лифта (чтоб не гукнул).
Улица Горького спускалась к Кремлю, над которым неживым красным холодным свечением значилась звезда на шпиле Никольской башни.
Макаров, перейдя Моховую, поднимался на Красную площадь по проезду между Историческим музеем и Кремлевской стеной. Навстречу ему в светлеющем утре вырастал Мавзолей, а за Мавзолеем, далеко-далеко, уже хорошо видный, задрал веселые купола Василий Блаженный.
Макаров только сейчас увидел тяжкую несуразность этих двух сооружений. Он обошел музей подальше от Мавзолея, ступил на тротуар вдоль мертвых торговых рядов. Уже сновали автомобили (грузовики главным образом), появились прохожие.
Макаров смотрел на Мавзолей, как будто увидел его впервые. Перед ним, тяжело загородив зубчатую стену в начинающемся утре, стоял вавилонский зиккурат, ступенчатое сложение кубов. Макаров глянул на Василия Блаженного. Храм был легок и просился в небо, он мог взлететь, если бы хотел, но не взлетал, на что-то надеясь простодушно и терпеливо…
Макаров был ифлиец, а ифлийцы знали много стихов. Они наслаждались стихами, перебрасывались стихами, и стихи вспыхивали в памяти. «Малина, вишня, ананас и дыня с бутылкою анисовки в средине — веселый храм Казанский Покрова…» Стихи эти вспорхнули в памяти, как стайка галок, и взлетели рассаживаться на куполах. А были другие стихи, которые просыпались угрюмо и грозливо. Там — за Мавзолеем, на стене, — позлащенные могильные вывески — державный погост. «Спите, товарищи, тише, кто ваш покой отберет? Встанем, штыки ощетинивши, с первой командой — вперед…» И еще в тех стихах сказано: «Как нагроможденные книги его Мавзолей»… Нет, не как книги, не как книги. Перед Макаровым стыл вавилонский зиккурат с лестницей для восхождения к жертвеннику…
А наверху зиккурата темнел пустыми проемами, как пустыми глазницами, венец, портик.
И холодно было на Красной площади…
Конец второй части
Примечания
1
Свастика
2
Какой полк? (нем.)
3
Ваше имя — Пауль фон Трауберг? (нем.)
4
Я не фашист… не фашист (нем.)
5
А ваш отец? (нем.)
6
Мой отец… (нем.)
7
Вы говорите по-французски? (фр.)
8
Да, месье! (фр.)
9
Ваш отец профессор? (фр.)
10
Да, месье! (фр.)
11
Где ваш… ваш?.. (фр.) Почему вы остались один? Где ваш полк? (нем.)
12
Полк идет в Германию? (нем.)
13
Нет, господин. (нем.)
14
Нет, большое спасибо, я не курю… не курю… (фр., нем.)
15
Невозможно… невозможно… (нем.)
16
Садитесь… (фр.)
17
Вы хотите что-то сказать? (нем.)
18
Медленнее, медленнее! (фр.) Не так поздно, то есть медленнее… (нем.)
19
Да (фр.).
20
Но ваши солдаты (фр.).
21
Я буду стрелять. (нем.)
