Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
— Что же вы им обещаете?
— Что обещаю? То, что имею… То, что написано в газетах… Мировую революцию, манну небесную, завтрашний ситец, косилки, молотилки, гвозди…
— И они вам верят?
— Как видите — верят. Правда, гвозди я иногда достаю. Нельзя сказать, чтобы я их всегда обманывал.
— А сами вы верите в мировую революцию?
— Видите ли… Наверно, верю… Все теперь верят в мировую революцию.
— А в ситец?
— Видите ли, Ситец не нуждается в вере, когда он есть… Я думаю, что ситец в конце концов будет. Если мы не будем ждать мировой революции.
— Да, — прохладно сказала Иванова, царапая палочкой гравий, — вы типичный спец.
Лапидус приставил к своей груди указательный палец, как пистолет:
— Я — спец?! Какой же я спец, Юлия Семеновна?
— Да, да! Спец! Вы сами говорите, что обманываете мужиков, заготавливая хлеб. Вы делаете правильное дело неправильными средствами.
— Юлия Семеновна, — тихо сказал Лапидус, — могу я вам задать вопрос, как старой, опытной большевичке?
— Ну?
— Скажите, где мне взять средства, когда люди хотят кушать каждый день?
— А как они кушали до революции?
— До революции? Не знаю… По-разному. Лично я кушал один бублик и кусок селедки в день. Правда, видимо потому, что у меня была такая блажь — учиться в консерватории… Но Вайсман, например, у меня был такой знакомый, его отец держал оптовую торговлю сукном, так он каждый день обедал, и это мне доподлинно известно. Наверно, у него так вышло потому, что он не стремился учиться в консерватории.
Иванова улыбнулась:
— Вы эти шутки оставьте! Я это читала у Шолом Алейхема.
— Очень приятно, что вы еще находили время читать. Но факт остается фактом. Я теперь гуляю с вами в туберкулезной лечебнице и держу в руках палочку, а Вайсман живет в Филадельфии и держит все ту же оптовую торговлю сукном.
— Ну и вы ему завидуете?
— Кто вам сказал? Я же ничего не понимаю в сукне… Извините… Давайте присядем…
Лапидус подождал, пока Иванова сядет на скамейку, присел, шумно вздохнув, и стал необычайно серьезным. Глаза его потухли и брови сдвинулись. Он поставил палочку, уперев ее в скамейку, вздохнул и сказал, глядя на море:
— У бедноты хлеба нет, Юлия Семеновна. И никогда не будет.
— Старая песня! Слышали от товарища Бухарина!
— Я не знаю, что вы слышали от товарища Бухарина. Я знаю, что я слышал от мужиков, — упрямо проговорил Лапидус, — у бедноты хлеба нет. И никогда не будет. Мы с вами кушаем хлеб зажиточных крестьян.
— Говорите прямо, — жестко приказала Иванова, — кулака!
— Называйте его как хотите. Кулаком, дулей, как вам угодно… Но те пятьдесят вагонов, которыми вы меня заставили похвастать, я выбрал именно у него.
— Вы чудак, — примирительно сказала Иванова, — вы не видите дальше своего носа. Все это временно! Не сегодня-завтра беднота объединится в кооперативы. Мы снабдим ее неслыханной техникой. Это будут огромные хозяйства в тысячи десятин! На американский манер! С агрономами, с красными специалистами! Мы будем сеять хлеб с аэропланов! Эх вы! У нас будет сто тысяч тракторов Вообразите — сто тысяч тракторов! Красные «катерпиллеры», «фордзоны», «дженералэлектрики» распашут межи! Да ну вас! Неужели вы сами этого не понимаете? Неужели нэп так въелся в вас?
— Может быть, — развел руками Лапидус, — может быть… Но пока тоже нужен хлеб. И я хотел пока добыть всего один «фордзон»… Я хочу поговорить об этом с Егором Иннокентьевичем…
— Зачем вам «фордзон»?
— Видите ли, есть крестьянская семья… Она хочет объединиться в кооператив. Я знаю эту семью. Очень трудолюбивые крестьяне. Отец, три сына и четыре зятя…
— Сколько у них земли? — нахмурилась Юлия Семеновна.
— Если объединятся, будет тридцать шесть десятин.
— Значит, вы хотите, чтобы Советская власть снабдила «фордзоном» кулацкое хозяйство?
— Юлия Семеновна, насколько я понимаю, кулак должен обязательно эксплуатировать батрака и присваивать себе его труд. Но это — трудовая крестьянская семья, которая работает сама на себя. У них есть одна девочка лет пятнадцати, родственница, которая учится в константиновской школе.
— Вот-вот! — обрадовалась Юлия Семеновна. — Родственница! Теперь это модно — под видом родственников держать батрачек!
— Юлия Семеновна, — прижал ладони к тощей груди Лапидус, — она работает за стол. В деревне так принято. Она заканчивает семилетку…
— И они ее нещадно эксплуатируют! Поверьте, я знаю современную школу и все, что с нею связано.
— Но вы можете допустить, что ее — именно ее — не эксплуатируют?
— Дело не в эксплуатации, — жестко сказала Иванова, — дело в тенденции к эксплуатации. Неужели вы думаете, что они остановятся на своих тридцати шести десятинах? Они будут развиваться и отбирать землю у соседей. И вы хотите способствовать этому?
— Каким образом? — удивился Лапидус.
Иванова резко перечеркнула палочкой гравий:
— Вы помогаете им стать привилегированной хозяйственной единицей. Это будет фактически единоличное хозяйство, имеющее все юридические и нравственные основания требовать от Советской власти постоянного внимания! Сегодня они просят трактор, завтра потребуют земли!
— Но они не просят. Они хотят купить.
— Нэп! — закричала Иванова. — Нэп! Купить! Купить трактор, купить землю, купить право на капиталистическое развитие! А потом они начнут диктовать пролетариату свои условия?!
— А если не начнут?
— Не могут не начать! Это — классовая борьба, дорогой Исаак Израйлевич!
Лапидус помолчал, глядя на свои белые полотняные туфли, которые он утром зубной щеткой покрывал жидким зубным порошком. Туфли были отштукатурены слишком обильно — на сгибе у союзок просохший порошок отвалился, обнаружив сероватую ткань.
— Жаль, — сказал Лапидус, — они могли бы отдать гораздо больше хлеба, будь у них «фордзон»…
Иванова досадливо покачала головой:
— Жаль, что вы не понимаете, о чем просите. Вот это действительно жаль. Но, допустим, вы правы относительно этой крестьянской семьи. Допустим.
Лапидус с надеждой посмотрел на Иванову, и она, заметив его взгляд, сделалась строгой, как учительница:
— «Фордзоны» мы покупаем на золото. Каждый «фордзон» предназначен для советских хозяйств, сельскохозяйственных коммун и кооперативов. Как прикажете добывать «фордзон» вашим протеже?
— Наверно, как кооперативу…
— Ах, вот как! Значит, обманывать Совнарком? Обманывать Совет Труда и Обороны? Подсовывать им явную фикцию? Вы понимаете, на что вы толкаете нас?
— Юлия Семеновна, — сказал Лапидус, — вы меня извините, но когда вы сердитесь, вами можно залюбоваться. Черт с ними, с «фордзонами». Я еще никогда в жизни не сидел на берегу Черного моря с такой прекрасной дамой. Интересно, какая вы бываете, когда на вас накатывает гнев?
Юлия Семеновна вспыхнула, но сказала тихо:
— Оставьте…
— Нет, серьезно, — продолжал Лапидус, — всю вашу политграмоту я с наслаждением прослушал бы снова…
— Это было бы вам
