Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
— Чи ты жид, чи придуриваешься, — заметил ракло, который вел его расстреливать, сек шомполом и дал шмат сала, — геть з моих очей!
Так он остался жив.
С Ивановым он познакомился года через четыре, когда служил в конторе, добывающей хлеб для промышленных районов, и имел хороший двусторонний туберкулез. Они встречались с Ивановым вот уже второй раз и уже привыкли к этим печальным встречам.
В этот год Иванов был особенно плох.
Юлия Семеновна приехала с Ванечкой в Симеиз и сняла комнату со столом у дамы из бывших, которая носила пенсне, белую блузку рюмочкой, с высоким воротником и длинную дореволюционную юбку. Она называла Юлию Семеновну мадам, по-французски, и заговаривала с нею на этом дореволюционном языке, однако Юлия Семеновна не поощряла этого.
— Мадам, — говорила дама, — разве вы не учите своего мальчика французскому языку?
— Нет…
— Но… Как же так, мадам?
— Это язык, вызывающий ненависть пролетариата.
Такой довод обескуражил даму. Она не нашлась что ответить. Но назавтра, наливая чай со сливками, сказала:
— А пропо, мадам, ваша любимая песня «Линтэрнасьональ», насколько мне известно, была сочинена именно на французском языке.
Юлия Семеновна улыбнулась и спросила по-французски:
— Почему вы не бежали за границу?
— Не знаю… У меня нет склонности к авантюрам.
— Вы что же — надеетесь на то, что Советская власть падет?
— Нет, я уже ни на что не надеюсь. Я надеюсь только на свои руки.
— Вернее, на руки своей Акулины.
— Да, верные руки — это такая редкость. Разве вам плохо у нас?
— Нет, неплохо.
— Вот на это я и надеюсь. Я думаю, что честный скромный пансионат нужен будет любой власти, в том числе и Советской.
Мещанское цыплячье мировоззрение хозяйки вызвало в душе Юлии Семеновны и презрение и жалость. Ей были смешны эти куриные представления и потребности. Она посмотрела на хозяйку, подыскивая вопрос, который должен был бы ей быть понятен. И нашла его.
— Но неужели вам приятно мыть за кем-то посуду, чистить, убирать?.. — спросила Юлия Семеновна по-русски.
— Мадам, я работаю, я веду свое дело…
— Но неужели вас это не унижает?
— Нет. Я не чувствую унижения даже когда является фининспектор, которому всегда кажется, что я чего-то недоговариваю в декларации. Я думаю (она перешла на французский), этот господин вырос среди шулеров. Так, по крайней мере, выглядят его глаза… Извините, но зачем вы берете на службу таких людей?
Сказав это, дама настороженно посмотрела на Юлию Семеновну.
— Извините, может быть, мне не следовало давать вам советов… Ваш супруг — комиссар… Он, конечно, сам знает, как поступать…
Юлия Семеновна снова улыбнулась:
— Мой супруг не подбирает фининспекторов.
— Да, да, конечно… Он выше этого, я понимаю…
Иванова презирала свою хозяйку и вместе с тем почему-то тянулась к ней. Хозяйка напоминала ей гувернантку мадемуазель Невье, натуральную француженку, которую папа пригласил в дом, когда Юлии Семеновне исполнилось два года. Это было давно и в другой жизни, от которой осталось безукоризненное знание французского языка и терпкое классовое раскаянье.
Однажды она слышала, как хозяйка сказала кому-то:
— Вы знаете, кто у меня живет? Супруга комиссара Иванова. Рекомендую вам быть со мной поосторожней.
Юлия Семеновна решила немедленно поставить хозяйку на место.
— Я вам не советую трепать имя моего мужа! Не хватало еще, чтобы нэпманы устраивали свои делишки под прикрытием большевиков!
Хозяйка покраснела до слез и пробормотала по-французски:
— Извините, мадам, но я так беззащитна… У меня все время пытаются взять взятку.? — «Взятку» она произнесла по-русски — уне вьятка…
— Взятку? — с гневом воскликнула Юлия Семеновна. — Кто?
— Финагент, — сказала хозяйка, с ужасом глядя в лицо Ивановой.
Глаза Юлии Семеновны сузились:
— Если это правда — его будут судить революционным судом! Но если это неправда…
Юлия Семеновна осеклась — она видела и чувствовала, что хозяйка говорила правду.
— Негодяй! — воскликнула Иванова. — Его будут судить!
— Умоляю вас, мадам, — зашептала хозяйка, — не губите меня… Я лучше дам ему взятку… Его нельзя судить… Поверьте мне, он расправится со мною беспощадно… Я знаю, я знаю…
— Боже мой! — всплеснула руками Иванова. — Вы действительно ничтожны! Почему вы боитесь борьбы за свое элементарное право? Вы занимаетесь своим промыслом по закону, который вас охраняет!
— Да, да, мадам… Закон охраняет меня. Я очень довольна… Я хотела просить вас принять от меня это… Мне очень жаль вашего мужа… Мне бы хотелось ему помочь… Это народное средство, но опытные люди говорят, что оно очень помогает при туберкулезе… Действительно, я лично знала нескольких лиц из графских и княжеских фамилий, которые вылечились… Это собачье сало, мадам…
— Что? — не поняла Юлия Семеновна.
— Собачье сало, — сказала хозяйка по-русски.
— Да, да, — смутилась Иванова, — я слышала об этом средстве… Но я не верю в него.
— Напрасно… Сейчас ничем нельзя пренебрегать. Мне удалось добыть его, и я буду рада…
— Сколько я вам должна? — строго спросила Иванова.
— Юлия Семеновна, — сказала хозяйка, — я верю в Бога.
— Глупости, — перебила Иванова.
— Как хотите, — сухо и строго ответила хозяйка. — Вы мне ничего не должны.
И она вышла, оставив в руках Юлии Семеновны небольшой пакет.
Лапидусу было в этот год лучше.
Иванов просил его прогуливать Юлию Семеновну, чтобы она «не закисла среди чахоточных».
Они гуляли вдоль моря, постукивая палочками.
Скалы торчали из моря — каменный Монах стоял на власах вырывающейся Дивы, конфузливо прикрывшись капюшоном.
— У вас; конечно, дореволюционный стаж? — спросила Иванова.
— Какой стаж? — не понял Лапидус.
— Партийный.
— Нет. Я не состою в партии.
Иванова удивилась:
— Как же? Вы давно на советской работе?
— С первого дня.
— Почему же вы не в партии?
Лапидус молча развел руками, как всегда, когда не знал что ответить.
— Да, — сказала Иванова, дружелюбно рассматривая Лапидуса, — сколько же хлеба вы заготовили для революции?
— Для революции? — не понял Лапидус. — Ах, да! Для революции… То есть — вообще? Не знаю… Вагонов пятьдесят…
— Вы крупный организатор! — воскликнула Иванова. — Пятьдесят вагонов хлеба!
— Но их уже скушали, — тихо сказал Лапидус, — хлеб эта такая вещь, которую все время едят.
Иванова рассмеялась.
— Вы понимаете, мне пришла в голову такая мысль, — смущенно сказал Лапидус, — что этому не будет конца…
— Чему?
— Заготовкам… Я, может быть, многого не понимаю, как беспартийный, но я — уверяю вас, сочувствующий.
— Вы что же, состоите в кружке сочувствующих?
Лапидус посмотрел на Иванову с участливой улыбкой:
— Если бы я решил где-нибудь состоять, я бы состоял в ячейке…
— Тогда кому же вы сочувствуете?
— Я знаю? Людям… Детям…
