Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Смерть Ленина также обсуждалась в мюнхенских пивных.
Карл Краузе вникал в разговоры, заводил их, слушал, говорил, пытаясь представить себе — на что может рассчитывать в Баварии Германская коммунистическая партия.
Длинная с невысоким потолком пивная возле Байришмоторенверке была, пожалуй, наиболее выгодной для Карла Краузе. Там его знали, привечали, пожимали руку с молчаливым сочувствием — как будто у него умер близкий родственник и он теперь нуждается в соболезновании. Иногда у него спрашивали, сколько было лет Ленину, есть ли у него взрослые дети, и Карл Краузе, удивляясь их филистерским интересам, отвечал, стараясь перевести разговор на главное: на программу Ленина, на его роль в мировом рабочем движении.
— Русские стали жить лучше, это верно, — поддерживали разговор пожилые люди, и Карл Краузе, ухватившись за их поддержку, начинал говорить о причине их улучшающейся жизни, о классовой борьбе, об уничтожении главного препятствия, главной причины закабаления пролетариата — частной собственности на средства производства.
Рабочие пили пиво, курили трубки, переглядывались, но ни в возражения, ни в поддержку не ввязывались. Карл Краузе сдерживал негодование, не решаясь заявить открыто, что компания Байришмоторенверке просто купила их заработной платой, и им нет дела до братской солидарности пролетариата.
Какой-то студент в каскетке (Карл Краузе видел его уже третий раз) подсел к столу:
— Каутский соболезнует русским… Вот — «Форвертс»… Вы уже видели?
— Видел. Он сравнивает Ленина с Бисмарком. Должно быть, чтобы подольстить немцам.
Студент улыбнулся:
— К этому его вынуждает его славянская фамилия… Я думаю, он не желает, чтоб его спутали с русским комиссаром…
За столом переглянулись. Старик, сидевший напротив, даже подмигнул соседу. Карл Краузе спросил:
— Ну, а если спутают?
— Нежелательно, — пояснил студент, — все-таки немцы — это немцы.
— Немцы бывают разные. И интересы у них — разные… А вы, стало быть, из Национальной народной партии? Из «Тагесцайтунг»?
— Вообразите, из «Форвертс»…
— Тогда ответьте, пожалуйста, товарищ социал-демократ. Крупп фон Болен — немец. И этот товарищ — тоже немец. Что же у них общего?
— Германия, — тихо сказал студент.
— Но какая?! — вскричал Карл Краузе. — Германия эксплуататоров или Германия эксплуатируемых? Чья Германия?
— Наша, — сказал студент.
— Нашей Германии нет, — вставил пожилой человек напротив, — наша Германия растоптана версальским сапогом.
— А вы, сударь, националист? — вопросил его Карл Краузе.
— Я, сударь, немец… И должен вам сказать, ваша детская страсть видеть во всем классовую борьбу едва ли найдет отклик у нас, у немцев. И Крупп фон Болен унд Гальбах — немец, и я — немец, и этот человек — тоже немец. И ваш марксист, господин Каутский, вспомнил, что он тоже — немец… Я читал «Форвертс». Мне нравится, как господин Каутский подчеркивает экономическую решимость Ленина, напоминающую экономическую решимость железного канцлера Бисмарка, которым гордится Германия…
— Каутский больше не марксист! — закричал Карл Краузе. — Он отстаивает интересы буржуазии, которая погубила и продала отечество, лишь бы набить свой кошелек!
— Что поделаешь… У нас нет сильного человека… Он нам нужен, как России был нужен Ленин…
Карл Краузе был в отчаянье. Немецкие филистеры, социал-демократические перевертыши видели Ленина, говорили с Лениным и — оставили его, когда дело дошло до действительного освобождения рабочего класса. Они нашли себе респектабельный покой на теплых местечках, в газетах, в ландтагах, в рейхстаге. Они рассуждают, ковыряя в зубах после сытого фрюшгюка, а Германия корчится без классового сознания! Нет, к черту! У Германии нет большего врага, чем предательская, велеречивая, коварная социал-демократия! Ленин скрывался здесь от царской охранки, а они жили припеваючи! Он был для них эмигрант без средств существования! Они никуда никогда не эмигрировали, им нечего было опасаться! Карл Каутский жил в своем ночном колпаке, как обыкновенный Михель! А теперь им понадобился сильный человек! Кто? Где они его возьмут? Для чего? Опять и опять для своего дурацкого национализма?!
3
Лапидус был товарищем Иванова по несчастью. Познакомились они в Симеизе, в туберкулезной санатории. Они лежали в одной палате.
Лапидус подхватил свою чахотку еще до революции.
В юности он хотел петь на сцене. У него был голос.
Но гуляй-польские евреи еще крепко блюли закон и не хотели комедианта в своей семье. Они согласились бы на кантора, но Исаак хотел в консерваторию.
Он убежал в Одессу и жил на копейку в день. Эту копейку он зарабатывал в порту, где ему иногда удавалось таскать то, чем брезговали настоящие грузчики.
Лапидус надорвался. Ни консерватория, ни жизнь у него не получились. Он ночевал на скамейке в Пале-Рояле, и ему снилась оперная сцена, находившаяся в ста шагах от его ложа. Он ходил в этот театр на галерку, понимая, что будет голоден два дня. Но зато он слышал Тито Руфо, у которого тоже был баритон.
В еврейской общине, куда он сунулся, ему предложили место конторщика в хлебных амбарах. Там было тепло и пахло сытой пшеничной пылью. Лапидус дышал этой пылью, дожидаясь своей Рахили, как Иаков.
Но ему повезло больше, чем Иакову, потому что ждал он всего три года — всего одну войну. Рахиль пришла в виде революции и спросила, долго ли он будет считать чужой хлеб.
— Нет, — сказал Лапидус и стал комиссаром по продразверстке.
Ему дали наган, который не стрелял. Лапидус думал не о нагане, а о хлебе, который нужно было выкачивать из мужиков, не портя с ними отношений. Потому что в тех комиссаров, которые портили отношения, мужики стреляли из сохраненных на горищах винтовок.
Пока на Украине хозяйничали интервенты, махновцы и петлюровцы, Лапидус читал Маркса, стараясь понять, что происходит. Понял он самое главное: люди хотят есть, хлеб дают мужики и надо, чтобы хлеба этого хватало всем.
Однажды его застукали махновцы и повели к стенке. Постоянное счастье сопутствовало ему и здесь. Его вели мимо самого батьки.
— Нестор Иванович, — искренне сказал Лапидус, — здравствуйте!
Он смотрел в молодое, желтоватое, скуластое лицо батьки Махно, радуясь, что встретил старого знакомого.
— Вы меня не узнаете, Нестор Иванович? — спросил Лапидус так, словно не его вели к стенке и словно вообще на этой земле никто никого никогда не расстреливал.
Махно удивился:
— Ты что, знаешь меня?
— Я из Гуляй-Поля, Нестор Иванович… Вы мне когда-то подарили букварь.
Махно пожевал крепкими молодыми жабрами:
— Ну и куда ты его девал?
Лапидус молча развел руками, как всегда, когда не знал, что ответить.
— Пять шомполов, — сказал Махно, — чтоб не терял букварей… И — на все четыре стороны… И — только!
Пять шомполов Лапидус получил тут же. Били его весело и несильно. Потом
