Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Привезли эти трое не только Гудзя, но и телефон — фигурный ящик со звонками (звякал в соломе, пока везли). Ящик прибили в сельсовете к стенке.
Гудзь вызывал в сельсовет мужиков и при них крутил ручку ящика:
— Давай Москву! Москва? Кремль давай! Товарища Сталина! Здравия желаю! Гудзь говорит! С Константиновки! Вот решайте вопрос — расстрелять мне куркулей или как? Покудова погодить? Добро…
И цеплял трубку на крючок:
— Жалеют… Ладно, идите на время… Контры…
Когда мужики уходили, пролетарии посмеивались:
— Темный народ! Проводов еще нету, и электролит не залит, а они верят…
— От того верят, что — Советская власть, — пояснил Гудзь.
Что такое электролит, Гудзь не знал — должно, что-то нужное, без чего телефон не действует. Да и мужики не верили Гудзю. А верили они наганам, при которых находились эти приезжие.
Постановили собрать коллективное хозяйство к осени, хоть кровь из носу. Горпиненковский двор сделался как бы бельмом в глазу партячейки. Как будто в нем, в горемычном дворе этом, и была вся суть коллективизации.
Горпиненки со двора не выходили, жили, как в осаде. Провода им отрезали, а и не отрезали бы — один толк: локомобиль заглох, электричества в селе не было. И то, что Горпиненки могли себе позволить отсиживаться, имея хлебный запас, горячило партячейку на справедливость. Решено было все же клуню очистить. Не вышло при той перестрелке — сейчас должно выйти. Решено было трактор отобрать, написать лозунг, и под тем лозунгом один из пролетариев, умеющих управлять трактором, должен был проехать по улицам для наглядной агитации.
В конце сентября сделалось вдруг холодно, повалил ветер принес редкую в такое время снежную крупу.
Люди Гудзя явились на горпиненковский двор, как будто был он уже бесхозяйным. А он уже и был без хозяина, потому что ночью Григорий Семенович умер, свалившись с ног в заснеженную грязь. Вышел, оглядел свое добро, поднял голову к небу и — умер.
Люди Гудзя по такой причине решили пообождать один день, покуда похоронят Григория Семеновича. Но ждали три,
Домовину Григорию Семеновичу делали из ворот клуни: другого леса не было.
На похороны стеклось народу немало. Гудзь кинулся было разъяснять — куркулей нельзя хоронить, нехай их собаки едят!
И тут толпа, молчаливая, напуганная, как бы вышла из берегов понятия, разжилась вмиг слегами, ломами и, безумная, без команды, сама по себе, как прорвавшая плотину вода, хлынула на Гудзя и его компанию — мять, ломать, убивать.
Молоденький из приезжих стрельнул, кто-то в толпе ойкнул, и тут их всех троих — по головам, по ногам — ломами.
Константиновка дралась при гробе Григория Семеновича, дралась насмерть.
Гудзь чудом выскочил на лошади без седла, полетел наметом, вдогонку ему треснули пули.
А гроб стоял открытый, и снежок не таял на лице Григория Семеновича.
Марья Романовна голосила над гробом, защищая его собою от драки, от сигающих один на другого обезумевших людей, чтоб не ступили ногами в гроб.
Трое эти с проломанными головами лежали на протаявшем снежном черноземе, и кровь чернела на снегу.
— Браты! Шо ж мы робымо?! Браты!
Кровью обошлись похороны старого Горпиненки.
К вечеру в Константиновку пришли войска.
Гудзь указывал, кого выбивать из хат прямо на мороз.
Портрет Ленина, которым Марья Романовна пыталась загородить гроб от Гудзевых людей, лежал втоптанный в примерзающую к ночи землю.
37
Кто был ничем, тот становился всем. Становился прочно, бесповоротно, горделиво и осмысленно.
Грамота — великое таинство буквиц, чудом складывающихся в слова, разлилась по всей стране. Недавнее достояние эксплуататоров сделалось достоянием эксплуатируемых, и необъятное, невиданное ни в каком воображении море этих буквиц — малых, больших, огромных, черных, белых, красных, выплеснуло из нетей, из ничего на бумагу, на заборы, на стены, на кумач, на фанеру, на железо, — складываясь в горячащие слова, призывы, заклинания.
Кто был ничем — становился всем по своему понятию, но своему разумению, по своим просветленным грамотою мыслям.
И тем, кто был ничем, но становился всем, понадобился вождь. Он понадобился потому, что долгие века ждали они — кто был ничем — исступленно и набожно, своего истинного, простого, справедливого и строгого, вожака. Кто был ничем долгие века, ждали сладостного ранжира, по которому каждому полагалось только то, что полагалось, и ничего более. Они долгие века чаяли вертограда, в коем пища есть причастие, в коем одежда есть покров, они ждали вертограда, из коего был бы изгнан наконец-то диавол соблазна. Они жаждали жития понятного, ясного, без лукавых господских причуд.
Веками виноватые во всех мирских бедах, кто был ничем, просветленные грамотой, ободренные новым незнаемым бытием, благословленные на него новой неслыханной проповедью — увидели вдруг ясно: не виноваты ни в чем — ни в голодах, ни в холодах, ни в кровях, ни в смраде, как не виноваты в слепой своей темноте. А виновата но всем старая проклятая жизнь, непролазная, подневольная, злая. Виноват во всем народный враг — столикий, злоумный, корыстный, лукавый. Поп и купец, барин и спец, кулак и грамотей, иноземец и валютчик. Враг сей проник в каждый заулок нового бытия, сторожил за каждым поворотом, и все, что не ладилось — не ладилось по его вине. По его вине не шла справедливость, мерли голодом дети, нищали села, кишели лишним людом города. Но его вине не вставали, как надо, заводы, не ладилась смычка, не горело, как надо, электричество. Вина его пыла явной, ибо чем, как не этой виною, можно было объяснить преграду народному хотению построить справедливое бытие, сиречь новый мир? Власть расправлялась с врагом без пощады — уничтожала кулачество как класс, разоряла вздохнувших было купцов, рушила купола храмов, ставила к стенке спецов, заперла железом границы, но враг был, был и был, и — кто был ничем — понимали: до конца неблизко, до вертограда еще — идти. Ибо враг завелся и в самой власти.
И понадобился ватажный на всю державу, чтобы был он не велик и не мал, скорый на расправу и тароватый на ласку, чтобы был он родом посадский, прямодушный без лукавства, ученый в меру, без господской завиральности, чтобы не задирался гордостью, чтобы ел от небогатой хлеб-соли и чтобы охранял народ от скверны. Понадобился вождь невзрачный, как пехотный солдат, без барского витийства, без заумного блудословия, без сокрытой кривды. Понадобился старшой на всю ватагу — свой в доску от корней до
