Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Понадобился вождь ликом рябоватый, ходом угловатый, десницей суховатый, словами небогатый, чуток убогий для верности, однако без юродства. Долгожданный набольший всех, кто был ничем. Понадобился великодержавный муж во многоязычной державе, но чтобы не иудей, не дай Бог, ибо продаст за тридцать сребреников, да и не русак, ибо пропьет государство…
В Евдокимовке, в бараке, где скучились прибывающие на завод мужики — беглые, голодные, напуганные, — находились грамотеи, которые не то мутили народ, не то пытались дойти своим умом до происходящего и разъяснить прежде всего самим себе — что же творится в государстве.
— Царь нужен, царь… Чтоб конец злоумству…
— Чаво — царь? Царь был да сплыл…
— Как «чаво»? Как же Россия и — без царя? Пущай бы поскорее…
— Какой же он русский царь? Он же — армяшка…
— Ну и чего? Армяшки — православные…
— Армяшки — мусульмане…
— Да нет, не армяшка он. Сказывают — грузинец… Грузинцы — православные…
— Одно — не из иудеев…
— Грузинец, сказывают. Из поповичей…
— Ну вот… Слава богу — православный…
— Не будет царя!
— Стало быть, и России не будет!
— Как же так — красный царь, что ли?
— А хоть и красный… Хоть какой… Перекрашивать не приходится…
— Царь нужен… Чтобы конец злоумству…
Тридцатый год
38
Павел Кордин вырывал из сердца Юдифь.
Немец Фогель, прибывший по контракту налаживать химическую лабораторию, привез слово «эрзац». Кордин знал это слово и вообще и как технический термин, но Фогель произносил его брезгливо, придавая слову новый смысл — расширенный и пренебрежительный.
Павел Кордин называл активистку из заводского профсоюза Елизавету эрзац-Джокондой и ревдамой победившего класса. Елизавета носила запоздалую кожанку, но клетчатая кепи с огромным козырьком напоминала о том, что дело происходит все-таки в период преодоления нэп, или, как стали теперь говорить — нэпа, произведя нэп в мужской род. Мужеподобие вдруг обуяло неугомонных дам-активисток. Стриженные «под мальчика», с папиросами, закушенными в углу рта, в непременных кепи, и широких кожаных ремнях, режущих поперек, они ходили размашисто, не ходили — шагали, преувеличивая шаг. Они говорили зычно, кратко, а некоторые даже научились сплевывать метко и изящно. Уложить в постель такую даму толкало еще и воображение.
Елизавета вертелась перед Павлом Кординым, будоража его любопытство. Когда это любопытство созрело, Павел Кордин сказал:
— Вы знаете, товарищ Лиза, когда была гильотинирована королева Антуанетта, дамы из хороших семейств стали носить коралловые бусы вокруг шеи… Вот так!
Павел Кордин охватил ладонью свое горло. Елизавета обрадовалась тому, что главный инженер наконец заговорил с ней не по делу. Однако, ликвидируя на корню свою радость, она топнула небольшим сапогом:
— Зачем вы мне рассказываете о какой-то королеве!
— Разумеется, не для того, чтобы расширить ваш общеобразовательный кругозор, — защитился двумя руками Павел Кордин, — королеву вы должны помнить еще из гимназии…
— Я не запоминаю королев! — нашлась Елизавета.
— Эту бы могли запомнить, товарищ Лиза. Это была первая королева, на которой упражнялась революция,
— Ну и что?
— Ничего. Я — о кораллах. Появилась мода — носить на нетронутой прекрасной шее след смертоносного ножа: и голова на месте, и сходство с казненной королевой…
— Зачем вы мне это рассказываете? Я не ношу буржуазных украшений!
— Правильно, товарищ Лиза! — кивнул Павел Кор-дин. — Вы носите пролетарские! И они вам очень к лицу! Вы очень привлекательны! Не спуститесь ли вы ко мне для этой цели?
Последние слова Кордин сказал, строго вглядываясь в ее понятливые глаза. Елизавета выдержала взгляд:
— Для этой цели поднимитесь к нам. Мои соседки будут очень рады вашему визиту!
— Прекрасная мысль! — обрадовался Кордин. — Я непременно нанесу вам визит!
Елизавета сощурилась, пытаясь понять его.
— Итак? — сказал Кордин. — Сегодня я дома, дверь не заперта, можно войти и выйти когда угодно.
Часов в десять вечера Кордин услышал слабый скрип и осторожный щелчок английского замка. Он не обернулся, продолжая чертить острым хаммером. Хаммеры — целую пачку, двенадцать штук — презентовал ему Фогель.
— Рад вас видеть, — сказал Кордин, не оборачиваясь, — присядьте, пожалуйста, на диван.
— Это я, — тихо сказала Елизавета.
Кордин встал:
— Ах, боже мой! Товарищ Лиза! Как раз — к чаю! Мы будем пить чай из электрического чайника.
Чайник он купил в Торгсине на боны. Спецам давали часть жалованья этими бонами.
— Оставьте ваши мелкобуржуазные замашки! Я шла к вам по делу.
— Я не сомневался, — отступил Павел Кордин.
— Сядьте! — приказала Елизавета. — И слушайте… Мы должны использовать знания спецов! Эти знания принадлежат народу!
Она снова надела кепку и, вынув из ридикюля пачку «Дюшеса», закурила, держа папиросу в углу рта.
— Я готовлю доклад, — небрежно сказала Елизавета. — Проверьте мои выкладки… Вот: если грунт, вынутый из котлованов только двух строительств, уложить вокруг земного шара дорожкой в метр ширины — будет кольцо высотою в двадцать четыре сантиметра.
— Какой эквивалент плотности вы брали за основу? — чрезвычайно серьезно спросил Павел Кордин.
— При чем здесь эквивалент?
— Видите ли, товарищ Лиза, это очень важно. От этого зависит истинная высота вашего сооружения… И потом, мой вам совет: кладите полуметровую дорожку. Высота ее будет около полуметра — все-таки выше.
— Да, — строго сказала Елизавета, — вы, пожалуй, правы.
— Но если вы подбавите бутовой породы, плотного песчаника, ваше сооружение можно будет сузить в два раза, от чего оно получит почти метровую высоту! Дайте-ка руку…
Елизавета протянула руку.
— Идите по этой доске — ширина ее десять дюймов… И мы с вами пройдем вокруг планеты по этому собачьему бреду…
Елизавета отдернула было руку, но Кордин не выпускал:
— Осторожно! Упадете прямо в Тихий океан!
— Оставьте ваши остроты!
— Товарищ Лиза! Вы хотите кофе с коньяком?
— Вы хотите меня напоить?
— Ни Боже мой!
Он пошел к двери, защелкнул замок, потом деловито взял Елизавету за плечи, подтолкнул к кровати и, не встречая сопротивления, уложил поверх покрывала.
— Не смейте меня раздевать! — яростно прошептала Елизавета.
Кордин просунул руку под ее шевиот и обнаружил, что раздевать не придется. Лежа на ней, он ощущал грудью ее твердые накладные карманы. Карманы казались каменными. Эквивалент их плотности был велик, Кордин стал расстегивать ремень.
— Какой предрассудок, — цокала зубами как от холода Елизавета. — Зачем все это?.. Что вы хотите этим доказать?..
И вдруг, ощутив доказательство, резко разняла колени, зарычала, тряся на себе Кордина:
— Это — мерзко… Это — предрассудок… Вы хотите, чтобы я вам отдалась?..
Рычание это забавляло Павла Кордина. Елизавета стонала, кусала губу, отталкивала,
