Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
— Статья, — повторил он тихо и вдруг закричал: — Какая статья? Детские трупы! На бричках!! Баграми в общую яму!!!
И снова сказал тихо, будто не хватало сил:
— Статья…
* * *
— Титчко, — сказала Настя, — вы мени не давайте богато исты, бо я вмру…
— Глупенькая, — погладила ее по голове Юлия Семеновна, — почему ты умрешь?
— Бо я з голодухи, титочко… 3 голодухи не можно богато исты.
— Не бойся, Настенька, много я тебе не дам.
— То добре… А я вам буду працюваты, бо хлиб треба зароблять.
Юлия Семеновна улыбнулась:
— Откуда ты все знаешь, глупышка?
— А меня Катерина наказала, колы забирала мэнэ… А вы, як я богато почну исты — быйтэ мэнэ… Бо я хочу житы.
Юлия Семеновна села, привлекла ее к себе, поставила коленками в колени и долго смотрела на ее лицо. Настя была причесана на пробор, как мальчик, волосы ее были сострижены и сейчас только отрастали.
— Кто тебя постриг?
— Так в менэ воши булы, — ответила Настя, ясно глядя в печальные глаза Юлии Семеновны. — От таки здорови! Катерина менэ й оголыла…
Юлия Семеновна, скрывая брезгливость, снова погладила Настю.
За полтора года Иван ни разу не вспомнил о Насте, хотя жизнь в Константиновне время от времени возни-кила в его памяти.
И вдруг сейчас, увидав девочку, он густо покраснел, смутился и едва не заплакал, пораженный ее видом. Он ярко вообразил, как они купались в пруду (у ставку), и Настя, выскакивая из воды, сверкала толстыми ногами. Они тогда кричали, брызгались, гонялись друг за другом — этого Иван не вспомнил. А толстые ноги вспомнил и, рассматривая изможденное, серое, виноватое Настино личико, испытывал тяжкую жалость.
— Ты вся такая худая? — спросил он тихо.
— Уся, — кивнула Настя.
Иван вздохнул. Он очень хотел посмотреть на Настины ноги и понимал, что это уже никогда не удастся, потому что в Москве нет ставка, куда бы они загоняли ленивых шипящих гусей.
— Помнишь, как мы с тобой в пруду купались? — глухо спросил Иван.
Настя неожиданно вспыхнула:
— Иди соби!
И хлопнула Ивана ладошкой по лбу.
— Купались, — упрямо сказал Иван.
— Ванька! — строго прикрикнула Настя, и мальчик почувствовал странную, приятную зависимость от этой неожиданно появившейся в доме измученной девочки.
Маленькая Лаура кричала по ночам, никому не давая спать. Но на Настиных коленках она успокаивалась. Настю никто не просил возиться с Лаурой. Она сама, в первую ночь пребывания на новом месте, подошла к Юлии Семеновне, которая пыталась успокоить Лауру пустоватой своей грудью:
— Титочко… Вона йисты хоче… Молока у вас нема… Кишку ей треба…
— Она же еще очень маленькая, — сказала Юлия (Семеновна Насте, как взрослой опытной женщине.
— Треба кашку, — настаивала Настя, — щоб не вмерла… Идить кашку варыты, а я погойдую…
И — странно — Лаура успокаивалась на слабеньких Настиных коленках.
Еда, о которой никто никогда не говорил в доме, вдруг, с появлением Насти, сделалась важным предметом действий. Иван почему-то стал доедать хлеб до крошки и вылизывать тарелку. Карл Краузе хвалил его за это и говорил, что действовать надо не языком, а ложкой. Но языком было вкуснее.
Настю поселили в крошечной комнатке при кухне.
— Неприлично помещать ребенка в помещении для прислуги, — полушепотом говорил Карл Краузе жене.
— Но у нас ведь нет прислуги, — оправдывалась Юлия Семеновна.
Настя была довольна. Она забирала к себе Лауру, кормила ее из бутылочки, борясь с исступляющим желанием попробовать — чем кормит.
Выяснилось, что Настя так и не ходила в школу, хотя умела читать по-печатному. Читала Настя хорошо, бойко, и Юлия Семеновна сказала, что в будущем году определит Настю сразу во вторую группу, и они будут учиться с Ваничкой вместе.
…Иван прочел в «Пионерской правде»: «Моя мама за всю работу на производстве не сделала ни одного прогула. Вино она не пьет».
Иван подумал, что Юлия Семеновна тоже не пьет вина, и стал вспоминать других мам — пьют ли они вино.
— Чего задумался? — сказала Настя. — Читай…
«А твоя мама пьет вино?» — хотел спросить Иван и вдруг ощутил ужас: у Насти нет мамы! Что это такое, он не мог вообразить, но чувствовал, что это что-то страшное, о чем нельзя говорить.
— А ты пьешь вино? — спросил исподлобья Иван.
— Ты — дурной? — хихикнула Настя. — Давай газетку!
И — с листа: «Я ее сагитировал, чтоб она подписывала газеты. Все слухи, которые она приносит домой, я опровергаю и подробно разъясняю значение пятилетки». Во як, Ваничка! Хороший мальчик пишет…
— А что такое слухи?
— То — куркульские слова против Совецькой власти…
— А это слухи — смотри написано: «Пятилетка под угрозой срыва». Видишь — «Требуйте от своих отцов выполнения плана».
— Тю, дурной! То не слухи! То — треба налякаты!
— Как это налякаты?
— Ну — напугать! Щоб лучше робылы! Ось дывысь написано: «Пионеры должны знать, что делают их родители на производстве!» Бачишь? «Будем проверять работу каждого отца по выполнению пятилетнего плана».
Иван смотрел на Настю, как на учительницу. Настя увлеклась читаемым:
— «Все должны стать ударниками! Мы должны у них потребовать! Они должны почувствовать, что за выполнение пятилетки несут ответственность перед своими детьми!» Вот как написано! «Пионеры! Не отец тот, кто срывает выполнение пятилетнего плана! Поднимайтесь против отцов, срывающих производственные планы!»
Настя раскраснелась:
— А ты — пионер?
— Нет еще…
— Ну — будешь! И тогда соревнование у тебя будет с тетей Юлей и Карлом Яковичем!
— Какое соревнование?
— Обнаковенное! Вот написано: договоры по социалистическому соревнованию между родителями и детьми!
Иван ничего не понял:
— Умная ты очень! А у тебя будет соревнование?
— А у меня отца-матери нету…
Настя вдруг заплакала.
— Не плачь, Настя, — засопел Иван, чувствуя, что и сам сейчас разревется неизвестно почему.
— Иди соби, — сказала Настя и отложила газету.
Иван сквозь накатывающиеся слезы прочел: «Я, пионер базы им. Рудзутака, заключаю договор по соревнованию со своей матерью…»
Теперь он сам заплакал от жалости к Насте. Слезы вмиг высохли на Настиных глазах:
— Ваничка… Може, ты йисты хочешь? Не надо плакать… Зараз я тебе картоплю сварю…
* * *
Карл Краузе сказал Юлии Семеновне:
— Может быть, им рано еще читать «Пионерскую правду»?..
— Но ведь когда-нибудь они должны будут все это знать…
— Что — «все», Юля? У девочки нет родителей… Они убиты…
— Она еще маленькая, Карл… Ей легче это пережить…
— Она еще маленькая, но она уже плачет… И мальчик тоже плачет вслед за ней…
— Так, может быть, отдать ее в детский дом?
Карл Краузе встал, подбородок его дрожал, он смотрел
