Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Судили инженеров знаменитых — как будто именно знаменитые инженеры были самыми злостными вредителями — агентами Пуанкаре и Детердинга. Они пробрались в Госплан по заданию их истинных хозяев, которые окопались за границей. Говорили, многие из них не признавали свою вину. Говорили, инженер Пальчинский был убит на следствии. Говорили, сынишка инженера Ситнина, пионер, требовал расстрелять отца за то, что он вредитель…
Думать об этом было страшно. Но мысли об этом не оставляли.
На заводе инженеры не говорили о «Промпартии», как будто все они были к ней причастны и все боялись обнаружения этой страшной причастности.
Директор Баранов тоже делал вид, что в Москве ничего не происходит. Но несколько дней назад, когда заговорили о котельном хозяйстве завода, Баранов сказал тихо:
— Погоди, Павел Михайлович, не время сейчас…
Он как будто чувствовал, что, говоря о котлах, главный инженер может назвать имя профессора Рамзина, а слышать это имя директор завода опасался. И в глазах его Павел Кордин увидит страх, который сейчас увидел в глазах маленькой чертежницы, дочери умершего давно электромеханика Бутовича и вдовы застрелившегося недавно инженера Трубицына.
Павел Кордин не знал, как успокоить Ольгу Петровну.
Но она сама посмотрела ясно, чисто, как будто избавившись вдруг от навалившегося на всех страха.
А товарищ Лиза пела с кухни:
Зачем с улыбкой ангельской
Твердишь о юбке английской.
О туфельках торгсиновских
И о духах Коти?
Пение уже раздражало Павла Кордина.
— Зачем вам это? — спросила Ольга Петровна, и Павел Кордин не удивился вопросу. Зеленоватые круглые глаза Ольги Петровны смотрели ясно, четко.
Это была дочь Бутовича — честного спеца, перешедшего на службу пролетариата, как писали одиннадцать лет назад в некрологе. О Трубицыне не писали ничего. Его будто не было. Минута разговора соединила Павла Кордина с Ольгой Петровной. «Зачем вам это?» — относилось к пению Елизаветы, но вопрос можно было отнести к любопытству Павла Кордина. Ольга Петровна смотрела все так же ясно.
Павел Кордин отвернулся:
— Я хорошо помню Петра Константиновича… Это был редкий электромеханик…
— А вы знаете, — вдруг оживилась Ольга Петровна, — мне всегда казалось, что папа шалит! Нажимает кнопку и — фокус! Может быть — детское восприятие, не знаю. Помните — реклама… Мой первый шаг — за печеньем Эйнем! И — лампочки, лампочки… Маленькие-маленькие! Потом — галоши Богатырь… У-а-а… (показала руками раззевающуюся пасть) и — красный свет — подкладка! И еще рекламы какие-то.
Смех ее был легкий, искренний, Павел Кордин тоже рассмеялся с облегчением:
— Нет, Ольга Петровна! Меня больше занимали его изыскания в области магнитного электричества… Он все грозился научить электричество писать и читать! Я, собственно, металлист, но нас это очень увлекало! И вообще он нам нравился! Он был ругатель и ворчун.
— Да-да! Когда мне ставили три из логики — он то-нал ногами и кричал, что съест меня. И тогда ты поймешь, что такое логика! А я говорила — если ты меня съешь — я уже ничего никогда не пойму! И тогда он обижался. Он сопел, когда обижался, помните?
— Этого я не помню, Ольга Петровна, я не так коротко знал его… Но дурака однажды я от него получил.
— За что?!
— Я уж не помню за что, но, наверно, за дело. Что-то касалось электрической плавки… Вроде — три из логики… Ах, Ольга Петровна, это было время, когда все хотели всего сразу — полной электрификации, чтобы все делало) электричество… Фокус-покус… А он не был фокусником и даже не любил фокусников.
А Елизавета накрывала на стол молча, обиженно. Павел Кордин спохватился, что позабыл о ее существовании.
42
Карлу Краузе удалось получить гостевой билет на Красную площадь, чтобы показать Ивану и Насте парад Красной Армии и первомайскую демонстрацию.
Иван называл отчима — Карл. Он сначала назвал его дядя Карл, но отчим сказал:
— Революционеры называют друг друга по именам или кличкам. Никакие они не дяди и не тети. А мы с тобой — революционеры, правильно?
— Правильно, — неуверенно ответил мальчик, — а какая у тебя кличка?
— И Советском Союзе у меня клички нет. Она бывает в подполье.
Ивану казалось, что революционеры непременно носят при себе наганы, чтобы стрелять в буржуев. В Советском Союзе буржуев не было. По отчим время от времени куда-то уезжал. Как-то Иван спросил — куда уехал Карл. Юлия Семеновна погладила его по голове: об этом не спрашивают. Мальчик почувствовал приобщение к революционной тайне: конечно же отчим уехал за границу, где буржуев очень много. Там — подполье. Там у отчима есть кличка, о которой никто не должен знать, чтоб не проболтаться буржуям. Отчим вызывал особенное почтение мальчика, когда возвращался веселый, нарядный и непременно привозил что-нибудь Юлии Семеновне, ему и Насте.
— Ты стрелял в буржуев?
— Конечно! А ты научился ставить запятую перед словами «что» и «который»?
— Я даже таблицу умножения знаю с любого места… Можешь спросить.
— Верю. Революционеры должны доверять друг другу, правильно?
Ивану понравилось, что революционеры должны доверять друг другу: он не был уверен, что ответит с любого места таблицу умножения.
— Я буду стрелять в буржуев! — похвастал Иван Насте.
— Ты — дурной, — тихо сказала Настя.
— Ты сама — дура!
Когда Карл Краузе показал гостевой билет, Иван подпрыгнул от радости:
— А мы увидим танки?
— Мы все увидим!
Настя сказала:
— Ты ногти подстрыги! Там люди будуть…
— А ты хоть знаешь, что такое танк? — высокомерно спросил Иван.
— Знаю… То такий «фордзон»… И все время бабахает…
— Сама ты бабахаешь! «Фордзон»! Танк, если захочет — сто твоих «фордзонов» расколошматит!
Настя ничего не ответила. Она взяла привезенное ей Карлом Яковлевичем пальтишко и примерила к себе, не надевая. Она понимала, что такое богатое пальтишко нужно надевать только на Пасху. Но теперь Пасхи не было, а было заместо ее Первое мая — все одно праздник — и она покажется людям в обнове.
Сначала они торопились, думая, что опаздывают, хотя времени до начала парада было еще достаточно.
Арбатская площадь была переполнена людьми, песнями, знаменами, оркестрами, которые трубили каждый спою музыку, и от этого становилось еще веселее. На платформе амовского грузового автомобиля обнимались ряженые — толстый, как бочка, человек в цилиндре и с надписью поперек брюха «Буржуй», толстый-претолстый человек
