Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Долой, долой буржуев!
Долой, долой попов!
Мы на небо залезем,
Разгоним всех богов!
На другом грузовике высилась огромная тюремная решетка, из которой трепетал красный платок. Над решеткой горел лозунг — «Все в МОПР! Поможем узникам капитала!».
Прыгали клоуны в дурацких колпаках, а на колпаках написано: «Лодырь», «Летун», «Пьяница». Веселые люди размахивали над ними полотнищем «Позор срывающим пятилетку!».
— А где танки? — спросил Иван.
Карл Краузе обнял его и Настю, рассмеялся:
— Сейчас будут танки!
Они шли, пробираясь сквозь толпу, и Насте казалось, что им дают дорогу, как бы догадываясь, что у Карла Яковлевича имеется особенный мандат, позволяющий им не смешиваться с толпой.
На Манежной цокали нетерпеливыми копытами кони, впряженные в тачанки с настоящими пулеметами. Кони были впряжены в небольшие зеленые фуры, за которыми задом наперед стояли настоящие зеленые пушки. Пушки показались Ивану маленькими, меньшими, чем он ожидал.
Кони, пушки и красноармейцы, тачанки были сейчас для Ивана главнее всего.
У Александровского сада Карл Краузе показал красноармейцу мандат, пропуск и сказал, как объявил:
— Это мои дети.
Красноармеец отдал ему честь.
— А где танки? — не выдержал Иван.
Красноармеец отдал ему честь.
— Так что, товарищ юный пионер, танки находятся в месте дислокации!
— А где место дислокации?
— Много будешь знать — борода вырастет!
— Танки пройдут последними, — сказал Карл Краузе, — их отсюда не видно… Мы их увидим с трибуны…
Они шли к Красной площади. Всем было — нельзя. Им было — можно. Ощущение своей исключительности, своей значимости перед всеми остальными, чувство приобщения к невиданному торжеству притишило Настю, замедлило ее шаги, и она уже ощущала себя вне всеобщего веселья, а выше его, главнее его, потому что веселье предназначалось для того, чтобы она разглядывала его с места, доступного не всем, а только тем, у кого мандат и кому красноармеец отдал честь…
И это чувство уже не покинет ее…
43
Степные ветра несли на дома ковыльный запах, закручивались, восходили над крышами и струились дальше — к заводу, к трубам, унося доменный дым, отгоняя ого, пс пуская к новым невиданным жилищам.
Шесть домов стояли буквою «п», упираясь в ветер.
На широком квадратном дворе торчали вдоль стен молодые тополя — приживались, зеленели листьями — штук сто деревьев, и только три засохли, не прижились. А посередке волейбольная площадка, и городошная, и для крокета.
Социалистический городок был делом нешуточным — сто четырнадцать квартир! Двести два семейства враз покинули Нахаловку. Из хибарок, из курятников, прямо сюда, к водопроводу, к чистоте.
Селили, конечно, густо. По две, а то и по три фамилии на квартиру. Но — в тесноте не в обиде. Можно ли сравнить, как жили и как дальше пойдет? Селили по-честному, разбираясь, обсуждая, кому давать, кому погодить.
Сам Баранов (жил в бараке с женою, был бездетен) поставил вопрос ребром: дадите, мол, красному директору квартиру из двух комнат, несмотря на малосемейность— спасибо, не дадите — пошли дальше, не в Баранове суть. Старики шевелили бровями по-умному, решали подумав, не с кондачка. Многовато, конечно, но Баранову нужно все же кабинет иметь и на дому. В одной пускай спит с женою, в другой — думает…
Нашлись, разумеется, которые заупрямились. Кабинет у него и на заводе есть, сходить подумать — недалеко, тем более пускай товарищ Баранов спеца из себя не строит, будучи пролетарской костью. От спецов этих, итээров, не отмахнешься, они — беспартийные, у них буржуйские замашки пока еще не изжиты. А Баранов — свой.
Против таких левацких загибов был выдвинут резон: а вдруг товарищу Баранову ночью звонок из Москвы? К примеру, из вэсээнха? Как быть? Погодите, мол, товарищ Куйбышев, пока я до завода добегу — оттуда мне творить с вами способнее, а то тут у меня жена спит.
Посмеялись, конечно. Постановили: дать товарищу Баранову полную квартиру из двух комнат, как работающему фактически круглосуточно по причине ударного темпа завода. Кто-то хотел было вякнуть насчет барановской жены — как бы она при муже не сделалась барыней в отдельной спальне — но осеклись. Большинство потребовало — кончать бузу.
Хуже было с итээрами. У них с сознательностью пока еще обстояло дело неважно. Пришлось им отдать шестнадцать квартир, одна к одной, фактически весь дом. Так и назвали его — итээровский.
Зато в прочих домах расположился рабочий класс.
В шестом доме две нижние квартиры отвели под детский сад и ясли. Семь комнат — не шутка. Не много ли?
Но тут Баранов загорелся, не то что за свои две комнаты! Тут он до такого крика дошел, что у многих зазнобило робостью затылки. Тут Баранов ругал не только недооценкой момента, но даже троцкизмом. Ругал обидно, но с перспективой. Поскрипели, поворчали, дали детишкам семь комнат, как будущей здоровой смене.
И еще одну квартиру — в третьем доме — отдали рабоче-крестьянской милиции. Тут разговоров не было. Все-таки — власть. Пускай поглядывает за предрассудками— мало ли как бывает в жизни? Кто подерется, кто вином злоупотребит — мало ли как бывает…
И была еще одна задача, поставленная текущим моментом: сарайчики. Беда, конечно, наследие проклятого прошлого, но как без них, если, к примеру, заводить живность? Можно бы, конечно, потерпеть, но при карточках хорошо бы все же иметь перспективы на собственный харч. В Нахаловке держали и птицу, и кабанчиков, у иных и коровенки имелись. А здесь при всем таком новом социалистическом быте — сам живи — не хочу, а курицу выпустить некуда. Тем паче — поросеночка. А о корове даже и разговора пег.
Если с умом, по справедливости — на одной волейбольной площадке можно было бы разместить свободно десять сараев — небольших, разумеется, но — по потребностям семьи. Так же и крокетная площадка тоже легла бы сараев под восемь. Но — двести два семейства! Это надо весь двор застроить! И получается — вокруг новый быт, а посередке старый.
И тогда решили ставить сараи в степи, в балочке. С тем чтобы при наступлении социализма и полной отмене карточек — порушить их и сжечь, вроде не было! А пока, в рассуждении посягательств на личное добро
