Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
И уткнулся в плечо Павла Кордина, сотрясаясь плачем.
Речь его, отчаянная, сквозь рыдания, брызгающие слезы сдавили горло Павла Кордина. Он пробормотал:
— Вам надо жениться, Михаил Александрович… На даме вашего круга, ваших понятий…
«Какой вздор!» — хлестнуло изнутри Павла Кордина, нет, не то он говорит, не то, Дама своего круга! Какая пошлость. Одних с вами понятий! Что такое — понятия? Павел Кордин отбивался от вновь накатывающегося на него раздражения. Жертва благородства! Кто? Разумеется, товарищ Мишель. Он подобрал с панели несчастную брошенную… Какой вздор…
— Михаил Александрович, — как можно мягче сказал Павел Кордин, — у вас нет вины перед народом, поймите это наконец! Почему вы верите всем этим бездельникам вроде Толстого или Чернышевского больше, чем своим глазам? У вас нету вины, потому что вины перед народом — ин корпоре — не существует и не может существовать! (И неожиданно для самого себя — веселее.) Хотите, я отпущу все ваши грехи и выдам индульгенцию с подписью и печатью?
Михаил Александрович вдруг выпрямился и ясно улыбнулся мокрым лицом:
— Милый, чудный Павел Михайлович! Вы совсем не изменились с той поры! Вы облегчаете мою душу! Как был бы сейчас счастлив наш бедный Вольдемар!.. Боже мой… Господи…
Он вытирал глаза тылом ладони, вздыхал, Павел Кордин как будто и сам ощущал облегчение товарища Мишеля.
Павел Кордин никак не хотел, избегал даже говорить о том, что было после Кракова.
— Михаил Александрович! Фирма Адамский и компания приносит извинения за грабеж, который над вами учинила…
— Чудный! — радостно закричал товарищ, Мишель. — Чудный! Меня всю жизнь грабили, и — поверьте — это пустяки!.. А где этот Адамский, вы не знаете? Как вы нас надули тогда! Боже мой, какие вы молодцы! А вы знали, что в Кракове — Ленин?
Павел Кордин улыбнулся:
— Я не знал, что это — Ленин в сегодняшнем смысле…
— Да-да-да… Плеханов был знаменит! (И вдруг подскочил.) — Боже мой! А пятнадцатый год! Помните, была дама, из-за которой вы чуть было не попали под суд? Это было прекрасно, я помню! Где эта дама?
Павел Кордин взял папиросу, сказал разминая:
— Эта дама вышла замуж…
— Да-да… Конечно, — сострадающе покивал товарищ Мишель, — разумеется… Столько лет…
— Нет, — высоко оценивал свое спокойствие Павел Кордин, — она снова вышла замуж… Вторым браком… Она овдовела в первом…
— Бедняжка, — округлил глаза Михаил Александрович, — бедняжка… Она долго вдовела?
— Два года.
— И вы…
— Михаил Александрович, — закурил Павел Кордин, — на Юзовском — простите, теперь уже на Сталинском — заводе есть место технолога. Поедете?
34
Юлия Семеновна взобралась на дровни и увидела весь сход. Мужики стояли понурясь, как лошади, стояли плотно, отчего весь сход шевелился как-то враз, будто единое существо.
Она сунула руки в карманы кожанки. Солома под ее сапогами поддалась мало — была прелой, слежавшейся.
Мужики поднимали виноватые заросшие лица на кожанку, выше смотреть не решались — уж больно гневен был лик представительши, бледный, с черными бровями, сдвинутыми к переносью, глаза горели, как пытали огнем, — расстреляет, не сморгнет.
Однако на кожанку глядеть было неловко: топырилась, но не сытым брюхом, а по-бабьи — уж не брюхата ли представительша? Стало быть, и они не святые, а как все. Конечно, кака барыня не будь… — передние смущались кожанки. Как все то, как все, а вот поди ж ты — вместо того, чтобы дома сидеть при муже, имея интересное положение, — ездит по волостям, и муж пускает. А может, у них и энто дело коллективное, и не поймешь, кто и муж? Всякое говорят — сперва, мол, скотину скучат, а там, гляди, и баб. Стыдно все же баб-то скучивать, небывало — мужики не очень верили в такое злоумство. Кто перил, а кто и нет. Пообойдется небось. Десять лет назад при продразверстке тоже так-то в кучу мужиков сгоняли, в коллективные коммуны, не согнали — Ленин не дал. И про баб разговоры были — остались бабы в семействах без коллективности. Обойдется и теперь. Но Ленина-то нету, кто заступится? Троцкого спровадили… Тот бы — конечно! В девятнадцатом не управился — сейчас бы как пить дать, без Ленина-то! А кто теперь правит — неизвестно. Сказывают, Рыков, так будто он пьяный постоянно, не просыхает. Из толпы хотели было спросить — кто правит-то нами, товарищ барыня? Не решились.
А представительша стояла на крепких ногах перед сходом, впивалась горячими глазами и вдруг начала.
— Товарищи крестьяне! — зычно кинула в ход представительша, и глас ее, трубный, отчаянный и повелительный, ознобил мужиков. — Товарищи, сознательные крестьяне! Классовый враг целится в спину первой в мире республики рабочих и крестьян! Он надевает личину Советской власти и устраивает террор как будто от ее имени!.. Советская власть взяла курс на коллективизацию, опираясь на волю сознательных крестьян, на вашу волю, товарищи!
Представительша вырывалась из кожанки, наклонясь к сходу, однако рук из карманов не вынимала. Слова ее били по темени непонятной тревогой, лик порозовел, голос дорастал до предельного крика, и мужики виновато топтались, слушая слова про республику и про международное положение, и про сто тысяч тракторов, которые ждут крестьянина, чтобы пахать свободную землю и ломать старый уклад. И про мировую буржуазию, с которой классовый враг заодно. И еще кричала представительша про перегибы на местах, а мужики вслушивались — не крикнет ли про закон, чтобы кончать злоумие, бесчинство, чтоб курей не отнимали, чтоб скотину поослобонили — коровы не доятся, мычат, и уже начался падеж.
— Товарищи сознательные крестьяне! В то время, когда республика задыхается…
Поскрикнула и сорвалась в хрип. Тишина навалилась враз на сход, голос представительши кончился, она заперхала, вынула руку, прижав к горлу, набрала воздуха, чтобы снова, но в настороженной тишине вдруг пронесся свежий не то испуганный, не то бесстрашный голосок:
— А вы поослобоните удавку… Авось продышится…
Возник и исчез, будто не было. Голосок был дерзкий, сход поджался, не оглядываясь, мужики спрятали лица, косясь боязливо. Глаза представительши сверкнули остро, беспощадно, брови взлетели, она кинула руку вперед пальцем и гласом не своим, надорванным, хриплым:
— Вот он, голос классового врага!
Мужики затоптались, загудели — молчать бы ему надо, Мишке, весь мир озорством своим в омут толкает…
Мишка выпучил белые глаза — попутал же леший кричать — залопотал:
— Граждане… Я так… Я шутки ради… Мужики, я
