Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Брось бузу! — морщился Баранов. — Это ты, брат, не понимаешь! И когда-нибудь я тебя пристрелю за эту агитацию.

— Спасибо. А пока не пристрелил — нужно устроить хотя бы для бригадиров курсы…

— Нужно, Павел Михалыч, нужно… А когда? Они ударным трудом натаскаются и — спать в барак. Да они тебя и слушать не станут… Не понимают? Не беда! Мы с тобой понимаем — и благо…

32

На базаре возле Благовещенского собора, в гостинице Югостали, всего-то гостиничного и было — чучело медведя. Огромный, пыльный, траченный молью медведь стоял, разинув белозубую пасть и протянув вперед лапы. Должно быть, в давние времена на лапах этих помещался поднос. Теперь же они тянулись нелепо, пусто, на правой лапе сохранился один коготь, да и тот надели на высунутую из чучела проволоку. Глазная пуговица у медведя была одна — на месте второй осталась петля суровой нитки, которой когда-то пришит был глаз. И странно было, что клыки медведя целы.

А больше ничего гостиничного здесь не было. Да и называлось заведение — общежитие для инженерно-технических работников.

Юлия Семеновна оказалась в гостинице Югостали неожиданно. Еще две недели назад она не помышляла ни о каком путешествии.

Она была брюхата. Появление в недалеком будущем младенца угрожало ее общественной деятельности. Юлия Семеновна полагала, что предназначена для общественной деятельности. Очередной неожиданный отъезд Карла Краузе и пребывание Ванички в интернате вдруг освободили ее от домашних забот. Она, пока еще было возможно, хотела принять участие в важнейшем деле партии — коллективизации сельского хозяйства. Бирюков выслушал ее, посмотрел печально на ее раздавшуюся талию и развел руками: ладно, что делать, поезжай ненадолго, ежели партии нужно…

Юлии Семеновне дали ордер в гостиницу на второй этаж, в комнату, где стояло восемь кроватей, одинаковых, с никелированными шишками на высоких решетчатых спинках. Кровати были расположены по стенкам немалой комнаты с лепным потолком, закрашенным густой известью. Посреди находился желтый фанерный стол, покрытый простынею, а посреди простыни, на мельхиоровой подставке с тусклыми ножками-копытцами стоял начищенный чайник красной меди. Носик большой, как у лейки, припаян был щедро: темный припой растекся вокруг и начищению не поддавался.

В конце длинного коридора грелся электрический титан — новенький, заграничный, стало быть, купленный на валюту.

Юлия Семеновна вышла с красным чайником в коридор, к титану, и остановилась, не дойдя. Наклонясь к крану, кипяток брал Павел Кордин. Сердце Юлии Семеновны заколотилось радостью, подпирая горло.

— Павел! — крикнула она задыхаясь и, опустив чайник на толстую коридорную дорожку, бросилась к Кордину.

Кордин обернулся, оставил кран и засмеялся:

— Юля!

Он взял ее голову, посмотрел в глаза и стал целовать. Лицо ее было мокрым от слез.

— Павел, — бормотала она, — Павел… Это ты? Павел…

И плакала странным плачем, который не напрягает лицо, не корежит, а, наоборот, отпускает, смягчает и даже смешит веселым счастливым смехом.

А он смотрел ей в лицо и прижимал к себе и снова смотрел, как будто обрел потерянное навеки.

Она прижалась к нему, ухватив за плечи, и вдруг почувствовала свой живот.

Слезы вмиг просохли, лицо напряглось, она ощутила горловой спазм, предшествующий рыданию.

— Юленька, — сказал Кордин ласково и отступил, — я слышал — ты вышла замуж?..

Он заметил ее полноту, но ни печаль, ни острая ревность не сбили его. Он улыбался все так же открыто.

Юлия Семеновна зарыдала.

— Ну-ну-ну, — положил ей на плечо длинную руку Кордин, — это уже никуда не годится… Давай пить чай, давай разговаривать, мы же с тобою не виделись целых четыре года! Вечность! Как Ваничка?.. Как он воспринял?.. Ну, Юля! Юленька! У твоего сына будет сестра!

— Почему — сестра? — шмыгнула она.

— Брат и сестра! — раскинул руками Кордин. — Непременно! Будет очень красиво!

* * *

— Это будет новый этап, Павел, — объявила Юлия Семеновна, загоревшись глазами, — товарищ Сталин сказал четко и ясно: только коллективное хозяйство обеспечит крестьянина от нищеты, от капризов природы, от случайностей!

— Значит, снова — община, — сказал Павел.

Он был далек от словесного обрамления и предпочитал видеть суть.

Давным-давно, лет двадцать назад, когда Павел был социал-демократом и глаз его был меток на слово «пролетариат», попалась ему старинная немецкая книжица барона Гакстхаузена «О внутреннем состоянии России и в особенности о ея сельских распорядках». Книжица была издана в Ляйпциге еще до революции тысяча восемьсот сорок восьмого года! Немец очень хвалил русскую общину, видя в ней столь крепкую общественную силу, что, пока-де она существует, не будет и не может быть пролетариата.

В те времена в горячих огнедышащих спорах, опасных спорах, за которыми наблюдала полиция, Павел и сам увлекался предсказаниями.

Ах, как давно это было и как это все было ненужно и нелепо! Шипели в спорах, злобились глазами, оберегались жандармерии.

«Только коллективное хозяйство обеспечит крестьянина от нищеты, от капризов природы, от случайностей», — сказал Коба.

Едва ли Коба читал барона Гакстхаузена. Да и по-немецки он, кажется, не силен. Но поразительно, как он чувствует основу основ рабства. Интересно — сам он придумал или списал у Победоносцева, которым народники шпыняли в газетах Столыпина: «Только общинное хозяйство может обеспечить крестьянина от нищеты и бездомовности».

— Значит, снова община? — сказал Павел.

— Почему ты это называешь общиной? — возразила Юлия Семеновна. — У тебя всегда какие-то старорежимные понятия! Это — качественно новое социалистическое образование!

— Чем же оно новое, Юдифь? Новым была нэп, а это — старое…

— Ты меня возмущаешь! Мы кладем конец переделам!

— Чем же они тебе мешают? — усмехнулся Павел.

— А тем, — загорелась Юлия Семеновна, — что они происходили вследствие голосования безразличных к данному переделу людей! Две трети голосов и — все! И надел, политый потом труженика, отчуждается! Здесь исключен и задавлен личный интерес! Сама основа мелкой собственности колеблется по неумолимым законам диалектики!

Павел вздохнул:

— Кто тебя научил этой абракадабре? Кто тебя так подковал, Юдифь? И почему ты считаешь возможным учить крестьян, как им действовать? Я когда-то, по молодости, занимался общиной. Это было смешно и горько… Мы спорили о судьбах миллионов мужиков, не имея об их жизни ни малейшего понятия! Неужели ты думаешь, что твоему Кобе есть дело до этих мужиков? Вздор, Юля! Ему нужна круговая порука — так легче управлять! Государство всегда оберегало полицейское значение общины! Землевладелец свободен от власти, а общинный мужик ее раб!

— Я это слышала от меньшевиков и эсеров, — спокойно сказала Юдифь, — а где они теперь, меньшевики и эсеры?

— Не знаю, где они… Тебе лучше знать… Вы хотели равенства перед нищетой и бесправием, а это — безнравственно. Для чего вы это все делаете? Для всеобщего