Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
В Главрепертком был назначен Константин Дмитриевич Гандурин — человек неброский, тихий, лет сорока пяти. Бирюков помнил его еще по агитпропу Госиздата: Гандурин писал пьесы, которые шли в народных театрах и не шли в настоящих.
Говорили, что, бросив драматургию и обидевшись на непризнание, Гандурин ушел в хозяйственную работу, в механику, в слесарство. Одно время он служил даже шофером у Бубнова.
Луначарский не сдержался, позвонил Бубнову в Политуправление:
— Калигула! Твой конь в сенате!..
Конь оказался злопамятным.
Не меняя выражения лица, с постоянной робкой улыбкой, он принимал бывших своих обидчиков, должно быть, удовлетворяясь тем, что стали они из обидчиков просителями.
Дети, впрочем, как и взрослые самодеятельные артисты, играли пьесы, которые рассказывали о жизни революционеров и пролетариев, как поучительные жития мучимых праведников, спасшихся единою верою. Всех истязали, всех эксплуатировали, изо всех пили кровь. Как в житиях и деяниях. Как при Нероне. Это были сказы о собственном героизме. Сказы причитали, слезно жалея своих авторов.
Пьесы были пусты и безвкусны. Юлия Семеновна полагала, что время для истинной пролетарской культуры еще не пришло, но оно — в пути.
Она жила одна, ходила по квартире в Мережкином пеньюаре, а сидя на работе, думала, как придет домой, примет ванну и наденет этот пеньюар. Наташа Толкачева называла ее «соломенная вдова». Юлия Семеновна не возражала: соломенное вдовство было для нее наиболее приемлемым состоянием.
От Карла Краузе не было вестей и не могло быть: конспирация. Он отсутствовал уже почти месяц. Он прибыл ночью, когда Юлия Семеновна крепко спала на топчанчике. Она спала так крепко, что не услышала, как он пошел, поставил большой тяжелый чемодан, походил по квартире, щелкая выключателями. На его диване было постелено. Он оценил это и умилился. Карл Краузе открыл чемодан и стал извлекать пахнущие хорошей галантерейной лавкой мыльницы, щетки, кремы. Он достал лазоревую пижаму, отороченную соблазнительными кружевами. Потом разделся, накинул новый синий махровый халат и понес пижаму в ванную. Пижаму с прилагающейся распялкой он повесил на трубе, идущей вдоль стены, — чтобы завтра Юлия увидела презент, как войдет. Он поджег газовую колонку специально привезенной зажигалкой — длинной, как пистолет, и стал плескаться под душем.
Хотелось есть, есть было нечего, он это знал, но все-таки пошел на кухню. Из-под двери чуланчика пробивался неяркий свет. Карл Краузе потянул дверь (открывалась внутрь) и увидел спящую Юлию.
Она не погасила настольную лампу, а только завесила ее. Юлия Семеновна спала, подложив под щеку левую ладонь и вытянув вдоль себя правую руку. Пеньюар, в котором она уснула, читая роман «Жизнь начинается завтра», все скрывал, не скрывая ничего. На бедре правой ноги сквозь прозрачную ткань выделялся темноватой полосою шрам — след искусства профессора Тринклера. Левая нога чуть-чуть опережала правую, будто Юлия Семеновна куда-то шла во сне. Она проснулась вмиг, но не испугалась и даже не открыла глаз. Спросонья она почувствовала, что ее целуют, целуют робко в плечо, в локоть, не решаясь ни обнять, ни обнажить. Юлия Семеновна освободила из-под щеки руку, не открывая глаз нащупала затылок Карла Краузе, повернулась на спину и медленно отвела ногу к краю топчанчика.
…Утро было счастливым, веселым, бездумным. Карл Краузе хвастал галантерейной мишурою, которой привез полчемодана. Юлия Семеновна радовалась напильничкам, ножичкам, тюбикам, флаконам. Она хлопала в ладошки и веселилась, радуясь, что переступила черту, за которой — новая жизнь. Карл Краузе потребовал, чтобы она надела новую пижаму. Она надела. Пижама была впору и нравилась ей. Он стал на колени, обул ее в какие-то парчовые с опушкой туфли, поднялся и посмотрел на нее, как художник на удавшуюся, по его мнению, картину. Юлия Семеновна, привстав на носки, чмокнула его в щеку. Это был ее первый поцелуй, предназначенный Карлу Краузе.
Усевшись в кресле за стол с пантерами, Юлия Семеновна написала письмо:
«Милая Катя, я очень огорчена, что тогда Исаак Израйлевич так быстро ушел и мы не успели даже поговорить. Я искренне благодарна Вам за Ваничку и все время думаю о Вас. Если Вам понадобится лекарство для Исаака Израйлевича — непременно напишите по моему новому адресу, который указан на конверте. Если Вам понадобится в Москву — милости просим к нам, у нас теперь большая квартира. Пишите мне, пожалуйста, милая Катя, я буду рада Вашим письмам. Ваничка в этом году пойдет в школу. Он уже совсем взрослый. Я написала Григорию Семеновичу, но ответа не получила. Как там у них? Ваша Ю. Иванова».
30
Союзный закон об общих началах землепользования и землеустройства подоспел как раз к Рождеству.
Закон этот, в отличие от того, временного, где батрак и батраком не назывался, писан был яснее, хотя с привычными уже окольностями. Власть благословляла нанимать не то что подсобных, а прямых работников, батраков и только одного требовала от хозяина: блюди трудовой кодекс со всей строгостью.
Аренда земли по-прежнему не позволялась. Однако и при сем запрете все же находился окольный ход.
Полостнов водил пальцем по строчкам:
— «В случае какого-либо несчастья, например болезни, пожара, смерти (перекрестился машинально) или ухода на заработки или на военную службу работника хозяйства, разрешается сдать землю в трудовую аренду на краткий срок до шести лет…»
Шесть лет — срок немалый! Скажем, ежели уговорить — на заработки — Гудзя, то шесть его десятин можно прирезать вплоть до тридцать четвертого года! Это дети станут на ноги! Да и Гудзя — из села подальше! Нехай заводы строит…
— Сперва мы вам петуха пустим! — кричал Гудзь.
— Не имеешь полного права, — урезонивал Полостнов, — власть дает крестьянствовать желающим. А у тебя все одно — бурьян.
— Что же ты делаешь, Гудзь, — увещевал Роман Горпиненко, — что же ты идешь против Советской власти? Закон кому писан? И комиссар наша приезжала, говорила, чтоб крестьянствовать…
— Поперек глотки мне ваше угощение! — кричал Гудзь. — Покумилася партия с куркулем — да не вышло! Троцкистка она теперя — наша комиссарша! И дитенка вам подкинула для верности.
— Глупый ты человек, Гудзь… Есть приказ крестьянствовать — будем сполнять!
Но Гудзь после Пятнадцатого съезда партии ждал иных указаний, как поступать с куркулями. И закон этот, который в кабаке Полостнова читают, писанный контрой, он никак не признавал. Почитай — год ждал. Однако указания все не шли, и Гудзь от непонимания, что делается, пил
