Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Закон принимали по всякому понятию. Справные мужики никак не могли уразуметь, отчего трудовыми крестьянами считаются незаможники, у которых не ладится хозяйство. Тех же, у кого дело ладится, газеты пишут в буржуи — то есть в куркули, по крайности — в середняки. Справные, которые поглупее, ввязывались в рассуждения:

— С чего я разжился, как не с труда?

— С крови нашей ты разжился!

Справные, кто поумнее, — помалкивали, выискивая резон, ибо, несмотря на злоумство активистов, власть вроде бы думала о пропитании народа, то есть о работящем хозяине.

В партии, конечно, сатанились, сживали один другого, но толковые головы (говорили, Калинин и Рыков) пеклись все же о натуральной жизни, в которой отродясь должно быть простое дело: что посеешь, то пожнешь.

Может быть, спился бы Гудзь с отчаянья, однако находящиеся в Константиновне три молодых пролетария разъяснили Гудзю суть дела и что на текущий момент ввиду международного положения надо кончать с самогоном. И что закон о земле писан никаким не Калининым, который стоит за бедноту, а писан он Рыковым да Бухариным, каковых Рыкова и Бухарина не сегодня-завтра выметут из партии сраной метелкой. И будет Центральный Комитет, который как скажет, так и будет. А скажет Центральный Комитет — рушить куркулей, не иначе. Для того они, то есть три молодых пролетария, и прибыли в беднейшие слои крестьянства по линии организации классовой борьбы.

В коллективное хозяйство под названием «Смерть мировой контрреволюции» записалось несколько хозяев, сдали было живность, но передумали:

— Боязно с непривычки…

И тогда Гудзь решил показать всему несознательному элементу, что будущее, как учит нас товарищ Карл Маркс, — за пролетариатом. Трое эти имели приказ от укома — отбирать хлеб в богатейших хозяйствах, отбирать добром, а если добром не выйдет — тогда по всей революционной справедливости.

Дело было зимнее. Гудзь постановил реквизировать хлеб в четырех семействах для начала. И начал с Горпиненок.

К горпиненковской клуне прибыли четыре фуры, и, не спросись хозяев, люди Гудзя стали ломать ворота.

Они ломали ворота, как бы не понимая, что делают, а лошади, запряженные в повозки (было холодно, но бесснежно), стояли понурясь, и видно было, что — некормленые.

Роман был у родителя, услыхал, выбежал:

— Стойте! Сам открою!

В клуне у него находился обрез.

И так получилось, что заспорили Роман с Гудзем матерно, яростно, замахали оружием, и Роман выстрелил, желая над головою, но попал в плечо Гудзя. И тогда Гудзь, прежде чем повалиться, ухнул из нагана.

Роман был убит наповал.

Люди эти, ломавшие ворота, как бы позабыли, зачем явились, смотрели на аккуратно сложенные мешки, смотрели пусто, как бы не соображая, чего видят и зачем видят. А лошади, как стояли понурясь, так и стояли после минутного этого страшного дела…

Двадцать девятый год

31

Павлу Кордину доставляло немало труда выправлять, организовывать, осмысливать какое-то ордынское пустодействие, происходившее под длинными кумачовыми лозунгами, призывающими выполнить пятилетку в четыре года. Митинги мешали работе. На завод хлынула толпа крестьян, напуганных непониманием того, что происходит в их вчера еще спокойных деревнях и что еще будет завтра. Деревенские люди заполонили Евдокимовну, рыли землянки, сколачивали бараки, запружали завод.

Шестнадцатая партконференция в апреле и Пятый всесоюзный съезд в мае двадцать девятого года утвердили пятилетний план народнохозяйственного строительства на период с двадцать восьмого по тридцать второй год. План назван был тотчас пятилеткой, и всюду рабочий класс потребовал, чтобы пятилетку эту завершить в четыре года, чтобы поскорее прийти к коммунизму.

Плана, собственно, не было ни в прошлом году, ни в текущем.

Коршуновский завод в основном сохранился. Нужно было выстроить бессемеровский цех и заменить нагревательные колодцы в прокатном. Но делали все это так, как будто нарочито хватались за все, что ни попадет под руку.

Павел Кордин с удивлением слушал Баранова, который странно объявлял строителями социализма хлынувшую на завод толпу неквалифицированных рабочих, которым надо было дать работу, и дать им работу было важнее, чем получить от их работы толк. Баранов митинговал даже с глазу на глаз со своим главным инженером:

— Пора кончать с аграрной Россией, понимаешь? Самый раз строить индустриальную! Жизнь подтверждает!

Павел Кордин слушал Баранова, не возражая против его теоретизирований. Красный директор был человеком ученым, начитанным, как только может быть начитан и учен посадский паренек, узнавший грамоту лет в пятнадцать и пораженный на всю жизнь тем, сколь она полезна.

Марксизм стал для Баранова верою, религией, и Павел Кордин отмечал про себя, что Баранов сторожится не полемики, а богохульства. Да и к чему полемизировать, когда нужно просто строить завод. И восстанавливать не по Марксу, а скорее по Некрасову. «С разных кондов государства российского — все это братья твои мужики», — всякий раз вспоминал Павел Кордин, видя, как Баранов до ночи распоряжается голодными мужиками, прибывшими невесть откуда катать тяжелые тачки по доскам, наспех брошенным в липкую, непроходимую черноземную грязь. Баранов приказывал, дрался, бесился — мужики эти были его братья, они понимали его, они видели в нем не хозяина, а своего же старшого, десятского, артельщика, красного директора, от коего что ни получить — благо: и кусок кислого хлеба, и матерный лай, и тяжелую руку взашей…

А Павел Кордин был для них — барин, спец, бывшая контра, недорезанный буржуй. Он показывал бумажки, чертежи, в которых они не разбирались и потому робели их, избегали, не доверяли. Он пытался учить их читать линии, поражаясь не тупоумию — нет! — упрямству, с которым они не хотели ничего знать.

— Не так! — сердился Баранов. — Не так, Павел Михалыч…

И, приняв замызганный чертеж, командовал, поглядывая на кальку:

— Хлопцы! Вот до той вехи довезете двести сорок тачек! Довезете к полудню — всех премируем новыми лаптями, а бригадиру — сапоги!

— Зачем так много, Николай Степанович? — вполголоса спрашивал Павел Кордин. — Нужно всего тридцать пять кубометров…

— Разбросают по дороге половину, — объяснял Баранов, — так будет вернее.

И они бежали по доскам, торопясь к полудню и веря Баранову, а не этому спецу.

— Нам нельзя распылять рабочую силу, — увещевал Павел Кордин, — это непроизводительно…

— Зато — верняк! — обрывал Баранов. — Производительно, непроизводительно… Прибавочная стоимость — знаю я все это, Павел Михалыч! Пойми — некогда!

Он доверял Пазлу искренне, говорил ему «ты», ценил его, считался с ним.

— Но они ведь не знают, что делают! — не унимался Павел Кордин.

— Социализм они делают! — весело обрывал Баранов.

— Николай Степанович, ну будет тебе… Хоть меня ты не дурачь… Тачки они таскают за лапти, а не за социализм! Даже бригадиры