Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
— Уходи, — сжав зубы, сказала Юлия Семеновна.
Павел Кордин посмотрел на нее без удивления:
— Вот так вы спорите… Ты бы сейчас с большим удовлетворением выстрелила в меня, чтобы кончить дело… Бог с тобою, Юдифь. Ты поедешь сейчас уничтожать людей, которые не сделали тебе никакого зла… Ты — чудовище… Прощай…
Он ушел ни быстро, ни медленно, как уходят с могилы.
«Павел!» — хотела было крикнуть она, но не крикнула.
Да и зачем было его звать? Зачем он здесь? Что ему тут делать? Почему он не убрался вместе со своим хозяином Коршуновым? Новое словечко «подкулачник» как нельзя лучше подходило к Павлу. Он ведь никогда не был собственником, капиталистом. Он всегда состоял при чужом капитале, оберегая его как цепной пес и приращивая как раб. Папа хотел его в зятья! Боже мой, как это жалко выглядело бы — муж богатой жены! И он шел на это! Неужели в нем нет достоинства? Нет! Он простил Егора и простил Карла, он прощал все! Как он жалок со своими старомодными представлениями! Ему незачем жить и не для чего, потому что он пуст! Он говорит, что не принимает марксизма, а на самом деле ему нечем принять! Нечем! Он — никто. Он скользок, его ни за что не ухватишь! Человек без убеждений. Ушел? Прекрасно! В конце концов, при Карле его даже просто неприлично принимать. И не потому, что он когда-то был чем-то вроде мужа, нет… А потому, что он чужд, чужд но самому существу, потому что он — политический враг, потому что он враг самый опасный — мещанин, филистер без убеждений…
33
Вернувшись из Харькова (добывал для социалистического городка санитарную технику), Павел Кордин убеждал себя, что Юдифь — это его юношеское увлечение, которое надо забыть или помнить снисходительно.
Это у него не получалось.
В Евдокимовке он жил в старом кирпичном доме управляющего. Дом был двухэтажный, да еще с мансардой. Павел Кордин занимал комнату в первом этаже.
Неожиданно (совершенно неожиданно!) к нему явился товарищ Мишель.
Товарищ Мишель был пьян.
— Павел Михайлович… Я — как на исповеди… Я ищу причины…
Лоб его — в надбровьях — мудро хмурился, он превозмогал мучительные мысли, выбирая из них главную, теряя ее в хаосе, загромоздившем его бедную голову. И тогда он всхлипывал растерянным, бессмысленным смешком.
— Павел Михайлович… Я не могу понять — за что?..
«За то, что она хамка, а вы дурак», — хотел сказать Павел Кордин.
— Вам, только вам, — вдруг приложил палец к губам товарищ Мишель, — компрене-муа… Когда я ласкал ее — вы понимаете? — она хихикала… В ней не было страсти… Нет-нет! (Он отшатнулся от Павла Кордина, как от ужаса.) Как будто… Как будто… О! Наконец я нашел? Как будто ее щекочут!
Павел Кордин не сдержался:
— А может быть, вы и в самом деле ее щекотали? Может быть, ей нужен был жеребец, кобель, а не ваши неклюдовские искания!
Михаил Александрович не обиделся на грубые слова. Он печально закивал, выпучив болезненно пустые глаза:
— Может быть… Может быть…
И вдруг — встрепенулся:
— Но я старался! Право же! Я был крепок — вы понимаете? Я был силен!
Он даже встал, хотя и закачался.
— Сядьте, — сказал Павел Кордин, — вашей пассии лучше знать, каким вы были… Сядьте! Что за страсть размазывать свою грязь по чужим ушам?
Михаил Александрович рухнул на табурет, стукнул локтями стол, подхватил падающую тяжкую свою голову. Он сидел так, покачиваясь, и — показалось Павлу Кордину — плакал.
Павел Кордин смотрел на него, ощущая раздражение. Товарищ Мишель был жалок и несчастен. Грубость вспыхнула в Павле Кордине непрошенно. Собственно, он понимал почему: нужно было сорваться. Встреча с Юдифью, от которой он, как ему казалось, уже давно отвык, хлестнула его — неожиданно — болезненной, унижающей пощечиной. И вот он сорвался. На ком? На бездомном несчастном, одиноком, не защищенном ничем, поверженном товарище Мишеле. Старая бекешка, когда-то развлекавшая Павла Кордина, не была сношена и жалко свисала с гвоздя, насаженная стертым воротником (надо ему хоть петлю пришить). Должно быть, все достояние бедняги… Чем его утешить, что ему разъяснить, как выбраться из раздражения, в котором он вовсе не виноват?.
— Михаил Александрович, — коснулся его локтя Павел Кордин, — причина не в том…
— А в чем же?! — воспрял товарищ Мишель. Пьяные глаза его действительно были не сухими.
— А в том, дорогой мой друг, что вы — барин, а она холопка…
— Неправда! — по-детски вскрикнул товарищ Мишель.
— Правда, друг мой, правда… Вы ведь не любили ее и не могли любить! Вы ее тащили из тьмы к свету, поднимали до себя, правда? Или опускались до нее. А это — неестественно. Естественно во всей этой пакости был только — пардон — тот самый предмет, которым ее прочищали и до вас, да еще сделали ребенка… А ребенка надо кормить. И жить лучше в двух комнатах, чем в одной. Это тоже естественно.
Павел Кордин был неуправляем. Мерзкие слова сами собою лезли с языка, они казались убедительными.
— Неправда! Неправда! Зачем вы ее унижаете! Я вам не позволю ее унижать!
Михаил Александрович разрыдался и упал головою на руки. Он всхлипывал бурно, как ребенок, беспощадный и слабый.
Этот беспомощный, отчаянный вскрик вернул Павлу Кордину самообладание. Он вдруг сжался от омерзения к самому себе: не баба эта, растоптавшая несчастного Михаила Александровича, а Юдифь тянула его за язык. Она была чужая, как чужды все женщины, но никогда он не думал, а тем более не говорил о женщинах так невесело и угрюмо.
Павел Кордин вздохнул, погладил товарища Мишеля по вздрагивающей спине:
— Михаил Александрович, дорогой мой… Я никогда еще не встречал такого чистого человека, как вы… Право же, не встречал… Мы с вами знакомы уже — боже мой! — шестнадцать лет!..
Павлу Кордину хотелось развеселить товарища Мишеля. Он обрадовался, что вспомнил о беспечных краковских днях, когда все они были молоды и ни о чем, что произошло потом, даже не подозревали.
— Мы с Адамским обчистили вас — и знаете, все-таки ради революции! Почти все деньги мы отдали в какую-то революционную кассу… А остаток, разумеется, пропили! Я всю жизнь чувствую перед вами неловкость… Вы оказались лучше, благороднее, достойнее, чем мы с Адамским…
— Глупости! — вскочил Михаил Александрович,
