Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Вы не ошиблись, Устинья Максимовна, — сказал я, — это вы меня видели на пароме.
— О! — удивилась Устинья. — Да вы откуда же знаете, как меня зовут?
Я сказал, что слышал, как ее окликал пастух.
— Ишь ты! — покачала она головой. — А я думаю, что же это такое? Так вот, что я у вас спросить-то хотела… Раз вы кино снимаете, вам должно быть известно. Это верно, что Кольцов из нашей деревни уроженец?
— Нет, — ответил я, — он в городе Воронеже родился.
— А проживал?
— И проживал там же, в Воронеже.
— Да ну-ка! — недоверчиво поглядела на меня Устинья. — Что это вы говорите? Левонтьич! — закричала она. — Эй, слышь, Левонтьич! Экой глухой пенек… Левонтьич!
— Меня, что ли? — отозвался пастух.
— Да а то кого же! Поди-ка, слышь, сюда! Вот он старый человек, — обратилась ко мне Устинья, — ему девяносто годов скоро, — он вам сейчас расскажет…
К нам подошел пастух. Это был сухонький чернобровый старичок с жиденькой бороденкой, сквозь седые волосы которой просвечивался костлявый подбородок. Длинный пастуший кнут волочился за ним, как змея.
— Ты все не ушла? — поклонившись мне, сказал старик. — А я думаю — вот сейчас мне Володька папироски доставит…
— Да погоди ты, со своими папиросками! — с досадой перебила его Устинья. — Вот они, — она указала на меня, — они говорят, что Кольцов не наш уроженец, а воронежский.
— Правильно, воронежский, — сказал Левонтьич.
— Фу ты, боже мой! — плюнула Устинья. — Чего ж ты, милка, путляешь? То — наш, то — воронежский!
— А я тебе сейчас все как есть объясню, — сказал старик. — Это мы теперь стали липецкие, а в старину — Воронежской губернии, Задонского уезда числились…
— Губерния, губерния! — передразнила его Устинья. — Они говорят, что Кольцов в городе Воронеже проживал!
— Как, то есть, в городе Воронеже?
— Да вот так!
— Не может быть, — строго поглядел Левонтьич, — он наш, Кольцов, местный.
— Да вот и я им говорю, — сердито сказала Устинья, — а они — в Воронеже!
— Хорошего человека все к себе заманивают, — вздохнул Левонтьич, — такому везде рады. Только, я извиняюсь, не знаю, как вас по имя-отчеству, вы, конечно, человек ученый, но места наши вам мало известные. Я вам сейчас все, как по карточкам, разложу. Вот видите, — старик указал кнутом на задонские луга, — какое у нас тут приволье, ужасно замечательное для скотины? И вот тебе — московский большак рядом. А они, Кольцовы-то, скотом занимались, вот и облюбовали, конечно, себе эти места: тут тебе и выпас, тут тебе и на Москву прямая дорога. Ясная картина? — хитро прищурился старик.
— Так позвольте же, — возразил я, — кольцовские выпасы тут действительно могли быть. Но сам-то он, Кольцов, все-таки в Воронеже проживал, это всем известно.
— А вы, простите за смелость, — спросил Левонтьич, — сами случайно не из Воронежа будете?
— Из Воронежа.
— Ну, я же говорил! — весело рассмеялся старик. — Вы, значит, его к себе, а мы — к себе! Вот на факте и доказано! Ну, ладно, — примирительно сказал он, — вы — так, а мы — так, и у всех — правда. Он, Кольцов-то, конечно, на месте не сидел, он, может, и в Воронеже живал, все может быть. Однако, какая-нибудь есть причина, что вот это, допустим, село, где мы с вами в данный момент находимся, Кольцова в своих уроженцах считает. А я сам из Каменки, это километров семь отсюдова, — так ведь мы же не говорим: наш Кольцов! Может, и хотели бы, да не говорим: раз не наш, значит не наш…
— Ну, так и вы Кольцову не чужие, — сказала Устинья. — Девку-то он у вас, в Каменке, взял.
— Какую девку? — удивился я.
— А невесту свою, Дунюшку.
— Что верно, то верно, — сказал Левонтьич, — девку он у нас взял. Но только ни себе, ни ей не на радость: день, что ли, всего и пожил с ней, — продали ее.
— Нашему барину продали, — пояснила Устинья, — Бехтееву-барину. У нас их тут три барина было — Севастьянов, Плотников да Бехтеев. Так ее Бехтееву продали.
— Это точно, — кивнула девушка, — это я сама в книжке читала, что Бехтееву.
— Да как же это? — совсем недоумевая, воскликнул я. — Писатель, может быть, просто выдумал эту фамилию!
— Ишь ты, ловкий какой! — ехидно сказал Левонтьич. — Выдумал! Писатель, он, брат, ежели историю описывает, так не выдумает чего зря, ни грамма не соврет. Это уж будь покоен.
— Ну, что там, — сказал я, — чего нам спорить? Это дело десятое, где Кольцов родился. Где бы ни родился, песни-то те же останутся.
— Ваше слово на месте, — сказал Левонтьич, — спорить нам не из чего.
— Вы мне лучше скажите, — продолжал я, — знают ли у вас на селе стихи Кольцова?
— Да как вам сказать, — замялся старик, — ежели, допустим, взять молодежь, то прямо скажу: плоховато знают.
— У них свои песни. — Устинья кивнула на девушку. — Разные там «елочки-сосеночки, воронежски девчоночки…».
Девушка засмеялась.
— А мы, старики, знаем. — Левонтьич искоса неодобрительно глянул на девушку. — Я вон с каких пор, а все помню: «Что ты спишь, мужичок, ведь весна на дворе, ведь соседи твои работают давно. Встань, проснись, подымись…» Это про лодыря стих, — пояснил он мне.
— Не хуже нашего Тюлькина! — всплеснула руками Устинья. — Все проспал!
— А кто это — Тюлькин? — спросил я.
— Это у нас, годов пять назад, председатель был Тюлькин. Чуть было по миру с ним не пошли — такой лежень, прости господи, уродился!
— Или, допустим, — не слушая Устинью, продолжал старик, — другая песня: «Сяду, говорит, я за стол да подумаю, как, говорит, на свете жить одинокому…». Вон как!
Левонтьич подмигнул мне, вынул из кармана поломанную папироску, заклеил ее языком, зажег спичку и закурил. В табак, наверно, попали крошки хлеба или еще что, только от папиросы пошел ядовитый дым, что-то в ней потрескивало и даже стрельнуло один раз. Старик с досадой кинул папиросу наземь.
— С разговорами твоими! — сердито глянул он на Устинью. — Давно бы дома была, а теперь, — он поглядел на солнце, — сельпо на обед закроется… вот и покури!
Старик плюнул и пошел к стаду.
— Осерчал! — усмехнулась Устинья. — И верно, что это я расселась… Ну, счастливо оставаться! Пойдем, Неля.
— Одну минуту, Устинья Максимовна! — остановил я старуху. — Позвольте и мне вам вопрос сделать.
— Ну? — поглядела она на меня.
— Поют у вас сейчас кольцовские песни?
Устинья задумалась.
— Нет, — покачала она головой, — не поют. Нынче у нас старинные песни в редкость. Разве уж если когда мы, старики, старинку вспомним… Да и то сказать, — засмеялась Устинья, — вот вы говорите — песни кольцовские. А
