Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
А я был подавлен: после таких великолепных стихов все написанное мною в моем гроссбухе представилось мне такой дрянью, что нечего было и срамиться. И я решил: не буду читать.
Тем временем П. Л. Загоровский отлично прочел поэму о дезертире — вещь, которой мы все восторгались. А Маяковский, выслушав, сказал:
— Грамотно, все на месте. А зацепиться не за что.
Случайный поэт довольно бойко продекламировал какие-то незначительные, но с претензией, стихи. Маяковскому они были явно не по нутру, он слушал их очень рассеянно и, выслушав, долго ничего не говорил, а только позванивал ложечкой по стакану и вполголоса бубнил из «Цыганской рапсодии» Ильи Сельвинского:
— Гей-та, гоп-та, гундаала, задымила, дундаала…
Молчание было тягостным. Загоровский решил рассеять неловкость. Он спросил:
— Скажите, Владимир Владимирыч, какого вы мнения о конструктивистах?
Маяковский улыбнулся.
— Да ведь никаких конструктивистов нет, — сказал он. — Это все выдумка, чепуха. Есть талантливый поэт Сельвинский. А конструктивизм — вздор.
И снова, поглядев через наши головы, сказал задумчиво и сокрушенно:
— Одни извозчики. И нет трамваев.
Это уже было недвусмысленно. Случайный поэт понял и, сославшись на позднее время, поспешил откланяться.
Когда он ушел, Маяковский добродушно поглядел на меня и сказал:
— Ну-ка, раскрывай свой гроссбух.
И я, решив, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, прочитал поэму о декабристах. Сначала слова от волнения застревали в горле, и я, собственно, не читал, а всхлипывал:
Над омраченным Петроградом
Шагали серые солдаты…
А потом разошелся, — в поэме было больше двухсот строк, — и стал читать ничего себе, разборчиво.
Когда я кончил, Маяковский подошел ко мне, взял гроссбух и молча перелистал поэму.
— Тебе не жаль вырвать ее из гроссбуха? — спросил он. — Я бы ее напечатал.
Может быть, оттого, что ушел случайный поэт, оказавшийся в нашей компании инородным телом, или Владимир Владимирович просто отдохнул после выступления в театре, только он стал гораздо разговорчивее и веселее. Он рассказал нам кое-что о своем путешествии — о том, как от всех этих внешне великолепных европ тянет противным запахом мещанских сундуков, о Париже, где, несмотря на Эйфелеву башню и Пикассо, водится самая настоящая шпана, похлеще нашей, так что по ночам бывает небезопасно даже в центре.
— Я, например, без этого не выходил, — сказал Маяковский и показал нам маленький, очень красивый пистолет, который весь целиком помещался в его кулаке.
Не помню почему, разговор зашел о недавно повесившемся Есенине.
— Что в вашем кругу, — спросил кто-то из нас, — говорят о его смерти?
Маяковский помрачнел и нехотя сказал:
— В моем кругу сплетнями не занимаются.
Было очень поздно, дело шло к рассвету.
По темным воронежским улицам шли мы, провожая Маяковского. Все так же сеял мелкий осенний дождик, с Петровском сквере, поблескивая мокрым бронзовым кафтаном, стоял великий корабельщик — Петр. По небу испуганным стадом неслись рваные предрассветные облака. Где-то на окраине взревел фабричный гудок, ему откликнулся другой, третий. Вдалеке сверкнули и рассыпались ослепительные искры первого трамвая. Город просыпался и еще в темноте начинал свой новый, полный напряженной работы день.
И лишь кое-где нелепыми, доисторическими призраками чернели дремавшие под одинокими фонарями ночные извозчики.
Маяковский шагал и читал нам «Разговор с фининспектором о поэзии»:
Гражданин инспектор!
Простите за беспокойство…
Читал он во весь голос. Эхо могучим откликом отзывалось в мокрых воронежских садах, первые ранние пешеходы в недоумении останавливались. Над просыпающимся городом гремел Маяковский:
Поэзия —
та же добыча радия.
В грамм добыча,
в год труды.
Изводишь
единого слова ради
тысячи тонн
словесной руды!
Испуганно вздрагивали сонные извозчики, вертели головами: откуда это гремит могучий голос? И даже дождик перестал, будто бы вслушивался. Навсегда запомнился мне голос шагающего в предрассветных сумерках огромного человека:
А если
вам кажется,
что всего делов —
это пользоваться
чужими словесами,
то вот вам,
товарищи,
мое стило,
и можете
писать
сами!
Утром Маяковский уехал из Воронежа.
Примечания
1
— Он тебя боится, как бы ты его не съел (нем.).
2
— Очень похож на моего, такой же звереныш (нем.).
