Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

— Лучше всего, — сказал Маяковский, — я отвечу на эту записку стихом.

И, помолчав, начал:

Вы ушли,

              как говорится,

                                   в мир иной…

Пустота…

               летите,

                         в звезды врезываясь.

Это были тогда, не очень еще известные стихи, посвященные Есенину.

Но вот отгремели восторги, народ пошел одеваться. Боже мой, что творилось у вешалок! Какие отчаянные схватки довелось увидеть изумленным гардеробщицам! Люди орали, — тут они открыто разделились на маяковцев и староверов. Брызгая слюной, «Золя» истерично взвизгивал:

— Хам! Хам!

— Эх, папаша, — укоризненно говорил ему вихрастый детина в застиранной вельветовой толстовке, — ну, чего кипятитесь? В девятнадцатом году кое-кто, не вам чета, хотел Советскую власть слопать — не вышло!

— Позвольте, — опешил «Золя», — вы про что?

— Да вот про это самое, — ухмыльнулся вихрастый.

Я кинулся за кулисы.

— Куда? — преградил мне путь пожарный в гладиаторской каске. — Посторонним не разрешается.

— Мне к Маяковскому, — пытался я прорваться, — он ждет меня…

— Кто там ждет! — равнодушно сказал гладиатор. — Усе разошлись давно…

Я обомлел.

— Как… разошлись?..

— Так и разошлись, — повернулся ко мне широченной брезентовой спиной пожарник.

Стремглав несусь к гостинице, соображая по дороге, что, может быть, я не так понял Маяковского, что он ждет меня в гостинице.

Был первый час. Мелкий дождик сеял. Стояла тишина. Жизнь в те поры в городе замирала рано.

Нахохлившись, точно мокрые вороны, неподвижно сидели на высоких козлах извозчики. Сыпля голубые искры, трамваи шли в парк. С этого часа начиналась извозчичья работа.

Я спросил у швейцара, не приходил ли Маяковский.

— Маяковский? — переспросил швейцар. — Нет, не приходил.

Растерянный, я вышел на улицу.

— Поехали, что ли? — обернулся ко мне крайний извозчик. — Садитесь, дешево отвезу… На рысистой.

Медленно иду я к театру. «Что же это, думаю, неужто потерял Маяковского?»

И только я так подумал, слышу: шаги впереди. Ровные, тяжелые. И палка стучит по тротуару. Вглядываюсь: идет великан. Он! Маяковский!

— Владимир Владимирыч! — бросаюсь я к нему. — А мне пожарный сказал, что вы ушли…

— Бывает, — рассеянно говорит Маяковский. — Так называемое недоразумение.

И вот мы трясемся на «рысистой». Жалобно дребезжат вихляющиеся колеса обшарпанной пролетки по булыжной мостовой бывшей Большой Дворянской улицы. Тишина кругом, сонные дома. Дождик.

Мы едем мимо краеведческого музея. Тогда он еще стоял не загороженный каменной громадой Управления Юго-Восточной дороги и всем своим архитектурным великолепием смотрел на улицу.

— Сплошной восемнадцатый век! — мрачно сказал Маяковский. — Вот разве только трамвай… Ты что, — вдруг обернулся он ко мне, — стихи пишешь?

Я сказал, что стихи и что в газете. Маяковский похвалил:

— Здорово! Это хорошо, что в газете! — и стал расспрашивать, кто и какие мы.

А мы были очень пестрые. Душой нашего литературного кружка был покойный Павел Леонидович Загоровский.

До его приезда в Воронеж мы жили сами по себе, одиночками. Да и было-то нас всего пять-шесть человек: М. Казарцев (прозаик), И. Гилевич, И. Говердовский (поэты), В. Пузанов (прозаик и поэт), А. Шубин и я. Это я назвал тех, кто представлял ядро кружка в 1924—1925 годах. Позднее появились Н. Логофет, М. Аметистов (М. Чужой) и Н. Юр (Романов).

Сначала мы собирались на квартире П. Л. Загоровского, по четвергам, если не ошибаюсь. Читали свое и спорили отчаянно, обсуждая прочитанное. Читали много. Почти каждый из нас к очередному «четвергу» приносил что-нибудь новое, — просто невозможно было прожить неделю и ничего не написать! (Конечно, все это было юношеское, зеленое еще, но как было бы хорошо, если бы и сейчас мы, прожив неделю, могли всегда оглянуться и сказать себе: время прошло недаром, вот что я сделал за эти дни!)

Иногда к нам захаживали Е. Милицына и Андрей Платонов. Милицыну я помню такой: сухонькая старушка в ватной телогрейке и солдатских башмаках, она все кого-то жалела, все о ком-то заботилась, кому-то помогала, кого-то устраивала, не жалея ни сил, ни денег. Хотя и здоровье, и денежные дела у нее в те годы были далеко не блестящи.

Андрей Платонов работал тогда в губземотделе, кажется, по мелиорации. В желтой, видавшей виды, кожаной куртке, всегда молчаливый, он загорался, когда речь заходила об электрификации. Несколько раз он читал у нас свои изумительные рассказы, написанные особенным, платоновским, языком. Чуть ли не в то же время один из его рассказов — «Бучило» — был премирован на конкурсе журнала «Красная нива».

Я слушал, бывало, его, обмирая от восторга, и понимал, что все мы перед его умным и самобытным талантом — щенки.

В 1925 году нам стало тесно в маленьком кабинетике Загоровского, и мы договорились с клубом работников просвещения проводить свои четверги там. Мы вышли на люди и стали литературной организацией. У нас появились слушатели и строгие, прямо-таки беспощадные, критики. По предложению тогдашнего редактора «Воронежской коммуны» М. И. Лызлова мы назвались «Черноземом».

Не помню теперь, почему получилось так, что на встрече с Маяковским нас оказалось только пятеро: Загоровский, Логофет, Говердовский, я и какой-то совершенно случайный, не воронежский, поэт.

На столе громоздились груды бутербродов. Огромный медный самовар пыхтел, как паровоз. Маяковский сидел среди нас как великан, и молча, очень серьезно, пил чай. Всех нас, только что слышавших в театре раскаты его могучего голоса, поразил этот тихий, молчаливый и даже как будто застенчивый Маяковский. Видно было, что вечер утомил его, он отдыхал в молчании. Мы не мешали ему.

Наконец Маяковский (он сидел за столом) откинулся на спинку стула, оглядел нас и просто сказал:

— Ну, что ж, почитаем, товарищи?

Это, помню, был очень страшный момент. Я струсил и почувствовал, как у меня перехватило в глотке. В нерешительности, кажется, были и другие.

Смелее всех оказалась маленькая Логофет. Совершенно бесстрашно она вынула из жакетного кармана свои листки и голосом, правда, несколько дрожащим от волнения, начала читать стихи о трамвае.

С первых же строк Маяковский насторожился. В стихе, который я, к сожалению, не могу привести на память, говорилось о том, каким был старый, «дотрамвайный», Воронеж с его прочно устоявшимся мещанско-купеческим бытом, с его сонной, медленной жизнью.

Одни извозчики —

                 и нет трамваев! —

заканчивалась первая строфа. Строчка об извозчиках и трамвае шла рефреном в конце тех строф, где описывалась воронежская старина. Дальше говорилось о трамвае как о яркой примете нового, советского Воронежа. Стихи, как я уже говорил, были здорово написаны, и Маяковский вполне оценил их. Когда Логофет кончила чтение, он сказал:

— Очень хорошо!

И, глядя поверх нас, с удовольствием повторил:

— Одни извозчики — и нет трамваев…

Он попросил у Логофет листки со стихом и обещал напечатать его в «Новом Лефе». Логофет сияла. Еще