Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Перед самым началом мы все прошли за кулисы и познакомились с Маяковским. Когда мы вошли к нему, он сидел и, поглядывая на ручные часы, курил. На правах старой знакомой нас представила Логофет.
— Очень хорошо, — пожимая нам руки, весело сказал Маяковский, — вы, оказывается, и в самом деле молодые. А то бывает, — улыбнулся он, — говорят: молодые, молодые, а на поверку — от них нафталином несет! Ну, вот что. — Он снова поглядел на часы и поднялся. — Пора работать. Люблю, чтоб аккуратно. Договоримся так: когда я закончу, пусть кто-нибудь из вас зайдет за мной и мы отправимся. Идет?
Зайти за Маяковским товарищи поручили мне.
— Деньги-то у тебя есть на извозчика? — спросил меня кто-то.
Денег, конечно, не было, и товарищи, порывшись в карманах, вручили мне рубль.
Я пробрался в первый ряд и замер в ожидании. На пустой сцене стояли маленький столик и стул. Вышел театральный служитель и поставил на столик стакан крепкого чаю. И тотчас на сцене появился Маяковский. Его сразу узнали, захлопали. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. В зале раздался смешок.
— Прошу извинить, — подходя к краю сцены, спокойно сказал Маяковский, — сейчас я буду работать. Чтение стихов, — пояснил он, — это, понимаете, моя работа. Без пиджака мне удобнее.
В ложах, где ютились нафталинные старички, снова захихикали.
— В конце концов, — улыбнулся Маяковский, — я не так уж плохо выгляжу и без пиджака. Этот жилет, например, (он похлопал рукой по своему знаменитому вязаному жилету) куплен в Париже, и он не так дешев, как вы думаете. Штаны на мне американские, и тоже, знаете ли, не из дешевых…
В ложах недоуменно замолчали. «Нафталинные» были явно озадачены таким началом.
— Всякий раз, — продолжал Маяковский, — мне задают в записках множество вопросов. Вопросы разные. Но есть два, которые повторяются в каждом городе: на какие деньги я путешествую по заграницам и что такое поэзия. Так вот, чтоб вы не писали зря записки, я хочу наперед ответить на эти вопросы. Первое: на какие деньги я путешествую? На ваши, товарищи! Вы покупаете мои книги, а Госиздат платит мне гонорар.
В зале возникло так называемое веселое оживление.
— И второе: что такое поэзия? Товарищи! — громыхнул Маяковский. — На эту тему тыщи томов написаны с древнейших времен до наших дней, а вы хотите, чтоб я ответил одним словом. Ну, хорошо, давайте отвечу. Поэзия — это фонтан…
Зал весело рассмеялся.
— Конечно, — заложив за спину руки, Маяковский зашагал по сцене, — меня могут спросить: а почему — фонтан? Действительно, почему? Ну, не фонтан, отвечу я…
В зале засмеялись, зааплодировали. Маяковский развел рукам». Через минуту он уже читал «Океан»:
Испанский камень
слепящ и бел,
а стены —
зубьями пил.
Пароход
до двенадцати
уголь ел
и пресную воду пил…
Зал притих. И вдруг в этой сосредоточенной тишине раздался скрип двери, свистящий шепот билетерши, приглушенные, отрывистые восклицания короткой, но энергичной перебранки, и — бочком, бочком, сломив сопротивление билетерши, в партер протиснулись двое: похожий на Золя пожилой мужчина в пенсне и дама. Воровато озираясь, провожаемые недружелюбными взглядами слушателей, они топтались в проходе, искали свой ряд. Наконец нашли и, рассыпая направо и налево извинения, стали пробираться на места.
Сразу же, как только началась перебранка в дверях, Маяковский умолк. Опершись на спинку стула, он стоял неподвижно и пристально следил за продвижением запоздавшей пары. «Золя», как червяк, извивался под спокойным, холодным взглядом. Он улыбался в замешательстве, не смея взглянуть на сцену, поправлял пенсне, и даже, кажется, высморкался.
— Устроились? — уничтожающе вежливо спросил Маяковский.
Бедный «Золя» заерзал на месте: огонь направленных на него взглядов был нестерпим.
Маяковский стал читать «Океан» сначала.
О том, как изумительно читал Маяковский свои стихи, много написано и рассказано, тут ничего нового не добавишь. Это была неповторимая манера чтения — без декламации, предельно доносящая до слушателя и мысль, и самый стих. Чуть хрипловатый, огромной силы бас совершенно свободно, без каких бы то ни было усилий, лился из широкой груди большого, прекрасного человека. Маяковский не просто читал — он жил стихом, жил и дышал в каждом слове, в каждой интонации.
Вот это-то мастерство его чтения, когда волшебно оживали слова, по внутренней силе своей доходившие чуть ли не до физической осязаемости, — это мастерство покоряло слушателей и обезоруживало врагов, а равнодушных делало союзниками.
Но, повторяю, о великом мастерстве Маяковского-чтеца многие хорошо рассказали, и я не буду останавливаться на этом.
Чтение продолжалось. Покоренный зал был послушен, как дитя. Замирая, вздыхал, когда, помолчав, Маяковский окидывал взглядом театр, точно видя, как
цвели
кругом
чудеса ботаники.
Бананы
сплетали
сплошной кров.
Вытер
негр
о белые подштанники
руку,
с носа утершую кровь…
Или, с легким шумом удивленных восклицаний, настораживался: что это?
— Странные стихи, — говорил Маяковский, — я и сам не знаю, где они кончаются… Условимся: когда я отхлебну из стакана, это и будет конец.
Превращусь
не в Толстого, так в толстого, —
ем,
пишу,
от жары балда.
Кто над морем не философствовал?
Вода.
И в самом деле, прочитав последние строчки:
Я родился,
рос,
кормили соскою,
жил,
работал,
стал староват…
Вот и жизнь проходит,
как прошли Азорские
острова, —
Маяковский подошел к столику, улыбнулся и отхлебнул из стакана.
Так был закончен цикл стихов об Америке, то, что обещалось в афишах. Зал ревел от восторга, аплодисменты обрушивались, как потолок.
После небольшого антракта Маяковский отвечал на записки. Целая гора выросла их на маленьком столике. Я видел, как «Золя» строчил и вырывал из блокнота листок за листком. Это, наверно, были злые, ехидные вопросики — та мелкая дрянь обывательщины, которую так беспощадно, под общий хохот парировал Маяковский.
Однако обыватель не сдавался. Пенсне прыгало на вспотевшем носу, нервно тряслась бородка.
— Мы вас не понимаем! — крикнул кто-то из нафталинных.
— Мы?! — поднял брови Маяковский. — Да много ли вас? Товарищи! Поднимите руку, кто не понял!
Неуверенно поднялось несколько рук.
— Раз, два, три, четыре… восемь, — подсчитал Маяковский. — Ну, что ж, — добродушно улыбнулся он, — процент малограмотности не так уж велик!
«Как вы расцениваете Есенина?» — спрашивалось
