Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Ну, вот, — говорит, — и пожалуйста: тут нам со старухой и обед, и ужин, да еще и не поесть…
Раз в десять дней Степан Степаныч старательно переписывал свои наблюдения на чистый листок и отправлял по почте в университет, на кафедру биологии. Что там делали с его записями, он и сам не знал, но был уверен а большой важности и пользе своих наблюдений.
Двенадцать лет без малого ежедневно записывал старик температуру, и даже зарплату ему какую-то пустяковую присылали из университета. И все было хорошо, — Степан Степанычу нравилось его занятие, и жизнь через это наполнялась у него каким-то содержанием. Он чувствовал себя пускай хоть и крохотным, но все-таки необходимым винтиком в могучей машине и был счастлив.
Но вот однажды Степан Степаныч получил из университета официальную бумажку, в которой четко было напечатано фиолетовыми буковками, что должность его с такого-то числа упразднена и что кафедра биологии более не нуждается в его наблюдениях. В бумажке сообщалось также, что в соответствии с Кодексом законов о труде ему выслано выходное пособие в сумме стольких-то рублей и копеек. Затем следовала печать, число и подпись.
— Так, — горько усмехнулся Степан Степаныч, — значит, не нуждаетесь… ладно. А вот, что декаду не закончили, это нехорошо все ж таки, непорядок…
Четыре дня после увольнения он продолжал мерить температуру, потом, как всегда, переписал свои наблюдения на чистый листок и отослал в университет.
Плохо спал, да что — плохо! — совсем не сомкнул глаз Степан Степаныч после отсылки последней рапортички. Какой-то пустой сразу показалась ему жизнь без привычного дела, без тетрадки с записями, без водяного градусника… Хозяйство? Но у них со старухой всего и было добра, что коза, ихнее горюшко: никак, проклятая, не обгуливалась, третий год ходила яловая — ни ягночка́, ни молочка! А уж беспокойства с ней, забот… кто водил коз, тот знает, что это за окаянная животина!
Лежал, думал Степан Степаныч, а октябрьская ночь, как на грех, тянулась бесконечно долго, скучно стучали ходики, старуха мирно так, сладко посапывала, коза ворочалась в сенцах… и все это — ходики, старуха, коза, — все это было так ничтожно, так незначительно и никому не нужно. Да он и сам, думалось ему, сделался вроде той козы: ни молока, ни шерсти — одна забота. И даже мысль о смерти подкралась к Степан Степанычу этой бессонной осенней ночью… но, к счастью, засинели окошки, наступило утро. Проснулась старуха, слезла с печки и пошла выгонять козу, загремела печной заслонкой, затарахтела дровами, чугуном…
Степан Степаныч встал, умылся, сунул в карман градусник и пошел к лодке.
— Далече? — удивленно окликнула его жена.
Степан Степаныч пробурчал что-то в ответ, отвязал лодку и шибко погнал ее вниз по реке. Морозец ударил к утру, берег, деревья на той стороне стояли осыпанные пухлым инеем, и яркими, праздничными красками — жарким золотом, розовым и голубым цветом — сверкало все кругом: вода, лес, трава, крыши изб…
За поворотом Степан Степаныч остановил лодку и опустил градусник в воду. Потом измерил температуру воздуха. В воде было плюс шесть, в воздухе — минус четыре.
Аккуратно записал Степан Степаныч в тетрадку месяц, число, градусы, свернул папироску и не спеша поплыл к старому своему приятелю — к дубу.
Плотва в октябре плохо ловится, зато окунь рыскает, берет безотказно. «Вот так-то, — подумал Степан Степаныч, — и вся жизнь устроена: каждая тварь свою должность справляет… Плотва, скажем, на покой ушла, так окунь на ее место заступил. Мне же от этого только польза, ведерко мое полно, и опять у нас со старухой и на обед есть и на ужин».
Но стоило старику подумать о пользе, о деле, как вспомнилось, что он-то сам насовсем отставлен от дела и что хотя он сейчас и записал температуру, а ни к чему: так она и останется у него в тетрадке и не полетит через десять дней в город аккуратная рапортичка…
Положив удильник на борт лодки, сидел Степан Степаныч, покуривал, даже шептал что-то. Солнце поднялось из-за леса, пригрело; в голом осиннике веселее засвистели, затенькали звонкие синички; река была гладкая, ровная, как атласная скатерть — ни складочки, ни морщинки на ней… И дуб как неживой стоял: рыжие, твердые листочки поникли, не шевелились.
А тем временем глубоко под водой вокруг Степан Степанычевой наживки получилось что-то вроде драки: подошел к червяку махонький окунишко и только хотел было цапнуть, как налетел окунек чуть побольше, прогнал первого, сам нацелился на червя, даже дернул разок за кончик, да вдруг отскочил и стрекнул в сторону — туда, где рыжими, нечесаными космами полегла на дно увядшая трава. И он очень правильно так поступил, потому что к червяку подплывал третий окунь, и это был такой богатырь, что ни первому, ни второму от него не поздоровилось бы. Вот этот-то окунище, не раздумывая, на всем ходу, схватил червяка да так сильно потянул, что Степан Степанычев удильник, загремев о борт, шлепнулся в воду и медленно поплыл прочь от лодки.
— Ах, ёж тебя! — ахнул Степан Степаныч. — Да что ж ты за бандит за такой!
Дрожащими руками вытащил он груз, схватил весло и погнался за удильником. А тот, хоть и не шибко плыл, и догнать его, конечно, ничего не стоило, но время от времени окунь забирал в глубину и хлыстик исчезал. Наконец, снасть была поймана, и через минуту на дне лодки бился, сверкал зелеными полосами и алыми плавниками такой красавец, каких старику за всю жизнь не случалось лавливать.
— Все ж таки одолел я тебя! — радостно засмеялся Степан Степаныч. — Ты меня перехитрить хотел… не-ет, брат, я сам хитер!
И как-то легко, хорошо сделалось у старика на душе. Часам к десяти легкий ветерок поднялся, вода подернулась сизоватой рябью, и зашептал, зашелестел старый дуб.
— Видал? — подмигнул ему Степан Степаныч. — Такого зверя вытащить — это, брат, не шутка! Значит, как-никак, а гожусь еще я кой на что… Они думают, — неожиданно повернул он, — они думают, что мне жалованье ихнее дорого, как же! Я и без жалованья нынче все справил, — какой труд, об чем разговор? Я и рапортичку отправить могу, три марки в месяц — не вот тебе сумма денег какая, не разорюсь… Я и без жалованья запишу!
«Пиши, пиш-ш-ши, — прошелестел дуб, — пиш-ш-ши…»
НАСЛЕДНИКИ
Стоит на зеленой горе огромный парк с вековыми липами, акациями, дубовыми аллеями, с множеством боковых дорожек, в путанице которых, как в настоящем лесу, и
