Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Бра-да до чресл… вла-сы го-рой… взор ди-кой, впалы о-чи… во-пил от му-ки Гро-мо-бой… с ут-ра… до поздней но-чи…
Вокруг него собирались работники, слушали, удивлялись, выражали сочувствие. Даже братья Ельшины — и те не сразу после ужина залезали на печь, а долго еще сидели возле Прохора, слушая его медленное чтение.
Книги тогда стоили больших денег, и простому человеку было невозможно покупать их. И Прохор списывал в тетрадку и на отдельные листки все, что ему особенно нравилось, и записями этими очень дорожил. На кольцовском дворе его прозвали Книгочеем, и прозвище это мало того, что всю жизнь было при нем, но осталось и после смерти и дожило до наших дней. Получилось же это так.
Когда Прохор научился читать и писать, Кольцов стал поручать ему кое-какие торговые дела, в которых требовалась письменность. И, правда, раза два тот отлично выполнил хозяйские поручения. Однако простота его и доверчивость сделали свое дело: в третий раз Прохора жестоко обманули на торге, и он вернулся с большими убытками. Алексей, выслушав его, рассмеялся и сказал:
— Значит, друг ты мой, липовый купец из тебя вышел? — И, задумавшись, добавил: — Вот и у меня, брат, не лежат руки к торговле, да и только!
И он не стал попрекать Прохора убытками и ничего об них не сказал отцу. Да видно, кто-нибудь сболтнул старику про это неудачное дело, а тот был как порох: обругал Прохора и прогнал его.
Случилось это уже в тысяча восемьсот сорок первом году. Алексей лежал больной, заступиться за Прохора было некому.
Получив расчет, он пошел к Кольцову проститься. Алексей тогда жил в мезонине. Была осень, раза два уже выпадал снег, а в мезонине стоял холод: старик не велел давать сыну дрова.
Вечером, в сумерках, по узенькой винтовой лестнице поднялся Прохор в мезонин. Там было темно и тихо.
— Не спишь, Васильич? — окликнул Прохор.
— Кто это? — отозвался из темноты слабый голос Кольцова.
Прохор замер на пороге. В тишине было слышно, как тяжело, с хрипом, дышит Кольцов.
— Это я, — сказал Прохор, — проститься пришел…
Обнялись они на прощанье, поцеловались, и ушел Прохор из Воронежа в родное свое село Чертовицкое.
Там он нанялся к господам в караульщики и поселился в лесу, верстах в трех от села. Хатенка его стояла на реке Воронеже, на берегу поросшего лесом затона. Место это в те времена было глухое и пользовалось недоброй славой. Но ведь хороший человек и место свое делает хорошим, и вскоре к Прохоровой избе проторилась дорожка из Чертовицкого, — всем нужен был грамотный человек: кому прошение написать, кому письмецо.
Были, конечно, и на селе грамотеи, но ведь к тому же дьячку или писарю с пустыми руками не пойдешь, а Прохор всем писал задаром.
Вот тут-то и прилипло к нему снова прозвище Книгочей, да мало того — самый затон, на берегу которого он жил, стали называть Книгочеевским затоном. И давным-давно нет на свете Прохора Павельева, а затон и по сей день называется его прозвищем. Только много лет спустя, когда люди уже позабыли истинный смысл названия, они исказили его и стали называть Нигочевским.
СТЕПАН СТЕПАНЫЧ
С весны и до поздней осени, в любую погоду, выезжает по утрам Степан Степаныч в своей крохотной голубой лодочке и меряет градусником температуру воды и воздуха. Вот уже сколько лет занимается он этими наблюдениями, аккуратно записывает их в тетрадку, а записав, если нет ни дождя, ни сивера, гонит лодку к любимому своему месту — под старым корявым дубом — и тут до полудня стоит, ловит мелочишку.
Старый дуб прилепился на небольшой круче, от которой каждую весну полая вода отгрызает все новые и новые куски, да мало того, что отгрызает — она уже глубоко под берег подкопалась: под самыми корнями дуба сделался грот, и, когда ветер поднимает волну, в глубине грота глухо, тревожно охает вода, вздыхает, точно корова ночью в закуте.
А дуб все шепчет что-то, шелестит. Подолгу ведут они со Степан Степанычем неторопливую беседу — о чем же? Да все больше о непорядках, о нерадивости, о легкомыслии молодежи… Ворчат старики, короче-то говоря.
Степан Степаныч смолоду, да и всю жизнь свою, во всем был точен, исполнителен, не любил пустозвонства и безответственности. Он все мог простить человеку — и грубость, и насмешку, и дурной характер, но одного не прощал: бездумного, легкомысленного отношения к делу.
Вон там, пониже дуба, с давних пор на островке стеной стоял камыш. Каждую осень скворцы перед отлетом в нем собирались на ночевку, да какой шум, какой гам поднимали, — кричи — не слышно! И полезной этой птицы развелось в нашем лесу видимо-невидимо. Но вот нашелся в лесничестве какой-то умник, приказал скосить камыш. Кто его знает, на шута ему понадобилось это, только с тех пор — всё: перевелись скворцы. Ну, не пустой ли человек, не головотяп ли?
«Верно, верно, — шепчет дуб, — головотяп…»
«А то вот, — вспоминает Степан Степаныч, — с водопроводом что получилось? Накопали канав по всему селу — ни пройти, ни проехать — да так и бросили: труб, видишь ли, нету! Так ты сперва трубами обзаведись, а тогда и копай… Так, ай нет говорю? — спрашивает Степан Степаныч и сокрушенно качает головой. — Много, ох как еще много у нас этой дурацкой безответственности. На словах шустры, а на деле — пшик!»
«Верно, верно, — шепчет дуб, — на словах шустры…»
Плотва — рыба-жеманница: тронет наживку и отвернется, тронет и отвернется; пляшет перышко-поплавок, а не погружается, — вот тут и разберись, когда надо подсечь.
«Ну, я тебя все ж таки перехитрю, — подмигивает Степан Степаныч, — быть тебе, сударыня, на сковородке… ах!»
Степан Степаныч подсекает и, словно кусочек серебра, выхватывает из звенящей воды крупную, с ладонь, калинку. И снова пляшет белое перышко на синей воде, и снова мысль возвращается к тому, на чем оборвалась: людская нерадивость, безответственность, лень…
«А чего ты все на людей киваешь? — задает себе Степан Степаныч вопрос. — Ты, брат, лучше на родного сына погляди — каков хлюст? Работал в Воронеже, до дому — рукой подать, — нет, нехорошо показалось, дай, мол, поеду в Сибирь, там, сказывают, заработки побольше. И пошло: то на Ангаре, то на Камчатку подался, то обратно в Сибири, а где сейчас — и шут его знает… Все, значит, рыскает, ищет, где рубли подлиннее… шерамыжник…»
«Верно, верно, — шепчет дуб, — ше-ра-мыж-ж-ник…»
Опущенное в воду, привязано к борту лодки небольшое ведерко с крышкой и круглыми дырочками на стенках. Это — для
