Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Тащит, скаженный! — закричал дед. — Нешто можно так, ворочай этакой! Там, в твориле-то, гвоздь, а ты — дуром!
— Так я ж не знал, — оправдывался Володька.
— Не знал! — кипятился Григорий. — Вон и дело-то, что не знал! Глядеть надо! У, погибели на тебя нету! — замахнулся он на быка. — Шляется где ни попадя!
Когда с бычком было покончено, старики снова уселись на лавочке и молча закурили. Из окошка слышался Володькин басок:
— А квадрат плюс два абе плюс бе квадрат, — бормотал Володька.
— Вот те и бе! — плюнул Григорий. — Повредил животную-то… бе!
— Да-а, — заминая папироску пальцами, сказал Демьян, — я вон еще мальчонком был, так у нас, не хуже нонешнего, жеребец в погреб угодил. Ну, что делать? А был у нас мужик Проня, слыхали, небось?
— Как не слыхать! — оживился Григорий. — Этот Проня, он на всю Россию известный.
— Так что ж ты думаешь, — продолжал Демьян, — мужики это возятся с жеребцом, а Проня подошел: «Пустите, говорит, я сам»…
— И выволок? — восхищенно воскликнул Афоня.
— За все просто, — захохотал Демьян, — как кутенка!
— Что говорить, — снова вздохнул Григорий, — люди были… Богатыри!
НИГОЧЕВСКИЙ ЗАТОН
Служил у прасолов Кольцовых в гуртовщиках один молодой, родом из Чертовицкого, мужик. Его звали Прохор Павельев.
Это был рослый, добродушный и простоватый малый с едва пробивающейся рыжеватой бородкой и с доверчивыми синими, как бы детскими, глазами. Его сила удивляла всех. Однажды на кольцовский двор краснобай-цыган привел медведя. За спором Прохор схватился бороться с косолапым и под общий хохот многочисленных зевак одолел его и повалил на землю. То ли от конфуза, то ли оробев от рева и гогота восхищенных зрителей, медведь сломя голову кинулся в ворота и сшиб с ног двух мещан и консисторского чиновника. Медвежий вожак — черный, кривой на один глаз, мужик, — кляня Прохора на чем свет стоит, побежал ловить перепуганного медведя, а чиновник грозился взыскать судом за измаранную шинель.
Прохор был прост и наивен, как малое дитя, и все, что ему ни говорили, брал на веру, отчего над ним часто подшучивали и он попадал впросак, но никогда не обижался на шутников и, несмотря на свою лошадиную силу, никакого им зла не причинял. Напротив, он сам потом, раскусив в чем дело, весело смеялся вместе со всеми и простодушно удивлялся своей доверчивости.
Была у него еще одна любопытная черта: когда он о чем-нибудь размышлял или, как говорили, «задумывался», — дело валилось у него из рук и обращаться к нему было бесполезно: он весь уходил в глубь себя, и мира для него в такие минуты как бы не существовало.
В ту пору, когда Прохор нанялся в гуртовщики, Алексею Кольцову было двадцать восемь лет и он самостоятельно вел все торговые отцовские дела. Старик хоть и недолюбливал сына, но доверял ему во всем, да и как было не доверять, когда Алексей водил знакомство и дружбу со столичными князьями и графами, и даже шел слушок по Воронежу, будто сам государь-император изволил его принять у себя во дворце, куда допускались самые разве только важные господа, и ниже генерала там, пожалуй, и не видывали…
Таким разговорам, может, и не дали бы особой веры, да в это же лето в Воронеж приезжал царский наследник и весь город с завистью и изумлением видел, как царский воспитатель, его высокопревосходительство господин Жуковский, запросто, запанибрата, прохаживался с Алексеем по Дворянской улице, заходил в гости к Кольцовым и пил у них чай. После этого случая все в Воронеже стали лебезить перед Алексеем и всем он вдруг сразу полюбился.
От всей души полюбил его и Прохор, но только ему было неважно, что Кольцов прогуливался под ручку с самим Жуковским, да он и не знал, кто это такой — Жуковский.
В конце лета старик Кольцов велел Алексею ехать «на линию», то есть в азиатские степи, где можно было по дешевке купить скот. В такие длительные поездки Алексей брал с собой трех-четырех надежных гуртовщиков. И на этот раз он отобрал себе в товарищи четырех человек, в числе которых был и Прохор.
Стоял теплый сентябрь, ехать было хорошо. Кольцова все радовало: вон в побуревшей траве лисий хвост мелькнул, вон ястреб камнем упал в полынную заросль, вон круглое озерцо блеснуло… У речки либо у озера становились на ночлег, разжигали костер и варили ужин. Кашеварил обычно дед Пантелей — балагур, тертый калач, — такой старый, что помнил царицу Екатерину и Суворова. Однако, сколько ему было лет, не знал, а только говаривал:
— Лет-то, лет, да и годов… Чего их считать, что они — деньги, что ли?
Два других гуртовщика были братья-близнецы Ельшины — Иван да Федор. Оба коренастые, чернобородые, с разбойничьими глазами, и до того похожие друг на друга, что если бы не серьга в Ивановом ухе, так их и различить было бы невозможно. Они все больше помалкивали, молча ужинали, а поевши, сразу заваливались спать. Ложился и Пантелей, но перед сном долго шептал молитвы, кланялся на восток, а потом, уже, улегшись, кряхтел и ворочался: от ночной сырости у него болели ноги.
Кольцову же не спалось. Примостившись поближе к костру, он или читал какую-нибудь книжку, или что-то записывал в свою небольшую, обшитую кожей тетрадку.
Прохор тоже не вдруг ложился и тоже, как и Кольцов, подолгу сиживал у огня, вырезая ножом на ореховой палке затейливые узоры. Время от времени он искоса поглядывал на Алексея: тот читал книжку, улыбался, хмурился…
Тишина стояла ночью в степи, только иной раз встревоженная лошадь всхрапнет, загремит цепью или тоненько пискнет над головой невидимая ночная птица — и снова тишина да небо, усыпанное далекими звездами. И уже успокоится, уснет Пантелей, и на деревенской колокольне сонный звонарь пробьет полночь, а Кольцов все не спит, все читает…
И вот как-то один раз, когда Кольцов что-то записывал в свою тетрадку, Прохор возьми да и окликни его:
— Васильич! А Васильич!
Кольцов не отозвался. Он кусал кончик карандаша и так глядел на огонь, точно что видел там в веселых языках жаркого пламени, в красно-золотых городах нагоревшего крупного жара. Прохор удивился и, привстав на колени, заглянул в костер: нет, ничего такого там не было.
Тогда он оробел, подумал — уж не приключилось ли что с хозяином и, когда тот, оторвав взгляд от костра, стал записывать в тетрадку, снова окликнул Кольцова, Алексей мотнул головой и продолжал писать.
«Нет, погоди, — подумал Прохор, — я так от тебя не отстану…»
Он дождался, когда Кольцов кончил писать, и снова
