Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Споро, шибко бежит Харитонычев челночок, и нет на всей реке этой лодочке равных по легкости и послушности, даже по красоте. Харитонычевы лодки далеко за пределами реки Воронежа известны, лодками своими он и его деды прославили родное село: «чертовицкий челнок» — название старинное и само за себя говорит. Настоящий охотник не на чем-нибудь плавает, а именно на чертовицком челноке.
Я упомянул про деда Харитоныча вот почему. Не одну сотню лет из рода в род, от отца к сыну, передавался секрет устройства лодки, и до сих пор секрет этот никто не мог раскусить: сделают как будто и точно, как у Харитоныча, по виду не отличишь, а на ходу — какое же сравнение! То корма в воде утонула, то нос зарывается, и нет в лодке ни легкости, ни проворства, ни надежной осадистости. Почему? Да опять-таки потому, что «превзойти надо!».
Но что особенно хорошо в Чертовицком — это какая-то нетронутость, чистота в природе. Ведь до города рукой подать, ночью в юго-западной стороне стоит зарево от воронежских огней, видны красные глазки телевизионной башни, московское шоссе рядом, — а тут преспокойно пасется олений табунок, оленухи и телята не спеша подбирают под дикими яблонями опавшие, хваченные первым заморозком яблоки, а рогач-вожак замер на песчаной круче, неподвижно, как статуя, стоит, провожает печальными глазами медленно ползущий на течение грузовой катер «Перекат» и длинный, тянущийся за ним караван неуклюжих черных барж.
Как-то раз поставили мы палатку в лесу у Нигочевского затона, хорошо расположились: рюкзаки, одежу развесили на деревьях, постели — в палатку, а ведра два картошки высыпали прямо в траву, у костра. Дело к вечеру, сидим кашу варим. Подходит к нам лесник, — он тут неподалеку старый квартальный столб на новый заменял, — ну закуриваем, конечно, разговор о том, о сем — о рыбе, о погоде, о браконьерах. Вот уж и совсем смерклось, стал наш гость собираться, пожелал счастливой зари и совсем было распрощался, да вдруг увидел нашу картошку и говорит, посмеивается:
— Картошку-то в палатку приберите или на дубок, что ли, подвесьте, а то как бы без харчей не остались…
— Это, — спрашиваем, — как же понять?
— Да так, что аккурат в этом месте кабаниха с поросятами ходит. Набредут на вашу картошку — потуда вы ее и видели… Ну, счастливо оставаться, пойду, — поглядев на ручные часы, сказал лесник, — как бы к передаче не опоздать, нынче по телевизору «Тихий Дон», вторую серию показывают.
То-то мы, еще когда палатку ставили, заметили, что земля кое-где под дубами словно бы вспахана, вся изрыта: это, стало быть, кабаны орудовали.
Картошку, разумеется, по совету лесника мы прибрали, завалились спать и спали крепко, ничего не слышали. А утром глядим — возле костра все взрыто, переворочено; значит, приходила все-таки ночью кабаниха!
Там же, в Чертовицком, еще мне одна женщина рассказывала, как ходила она за сахаром в ларек на Кожевников кордон и как на обратном пути к ней привязался енот.
— Бежит и бежит, что ты с ним сделаешь? Я стану — и он станет, я пойду — и он следом. Вот я повернулась к нему и говорю: «Ну, чего, дурачок, пристал? Чего тебе от меня нужно?» А он, словно бы уразумел, что я с ним разговариваю, и не то чтобы брехнул в ответ, а вроде того: сделал пастью «ам!» — как муху поймал. У меня в кошелке батон был. «Ну-ка, думаю, дай-ка я его угощу…» Отломила горбушку, кинула, а он, верите ли, словно того и ждал: цап горбушку да в кусты. Ну, собака и собака, а еще дикий зверь называется!
Вот какие в этих местах прямо-таки ручные звери, ничего не боятся. И ведь не какая-нибудь у нас нехоженая тайга, совсем нет: очень даже шумно бывает на реке и в лесу, а особенно по субботам и воскресеньям. Столько народу из города понаедет на моторных лодках, на собственных машинах, на автобусах — ну, прямо тысячи народу! Тут и баяны, и гитары, и патефоны, тут и пляски, и песни, и чего только нет! И все бы это хорошо, почему не повеселиться, не отдохнуть на природе? Но есть у этого веселья одна очень плохая сторона: водка, вино текут здесь разливанным морем, и часто от этого человек забывает, куда и зачем он приехал, и вместо благодарности лесу, воде и траве, вместо низкого поклона чудесной природе человек оставляет по себе дурную память: загаженную, притоптанную траву, осколки разбитой посуды, поломанные, примятые кусты и груды всяческого мусора.
И вот с понедельника начинают солнце, ветер и дождь прибирать на реке и в лесу, мыть, чистить, разглаживать, и к субботе все как есть приберут, сделают, как и прежде было. А в субботу — опять понаедут, и снова начинается сказка про белого бычка.
— Разум с дурью борются, — очень верно сказал про это Харитоныч, — и в чью тут пользу ноль — само собой разумеется: природа одолевает. Воздух тут очень чистый и жизнь крепкая. У нас поэтому и старики — знаете, какие долговечные? До ста годов протянет и не охнет.
Харитоныч засмеялся и, поглядев на солнце, сказал:
— Бывайте здоровы, подаюсь ко двору, а то старуха заругает, она у меня — о! — Он восхищенно покачал головой и, оттолкнувшись от берега, закончил: — Крепкая, крепкая у нас жизнь!
БОГАТЫРИ
Трое стариков сидели в избе и покуривали. Самому старшему из них — Григорию — было семьдесят девять, а другим далеко за шестьдесят. У всех были дети и внуки, которыми держалось домашнее хозяйство, а со стариков давно ничего не спрашивали, и работали они потихоньку, когда и как захочется.
Собрались они так: Демьян и Афоня шли из-за реки, с кордона, и покричали перевезти. Григорий перевез и позвал их покурить. Ему наскучило сидеть одному: бабка с утра уехала в город да, видно, задержалась у дочери, осталась ночевать. Внучка же Любка, тоненькая, голубоглазая семиклассница, третий
