Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Постой, постой, — сказал кум, — чтой-то я тут ни шута не разберусь.
— Без поллитры не разберешься! — с досадой отмахнулся Степан. — Ну, да ведь и поздно, сказать бы, теперь и разбираться. Разводиться едем, — понизил он голос. — Все. Крышка.
— Разводиться?! — озадаченно протянул кум. — Вон какая, значит, история…
Приподнявшись, он кинул за борт окурок, а усаживаясь снова, долго примащивался, подтыкал под себя каляные полы дождевика. Его, видимо, очень поразила новость, и он все бормотал: «Ну дела… скажи, пожалуйста!»
— Не разведут, — наконец уверенно сказал он, — нипочем не разведут. Ежели, скажут, вам, старым дуракам, потачку давать, так что ж тогда с молодежи спрашивать? А?
— Это конечно, — согласился Степан Тимофев, — в таком деле потачки давать нельзя. Но опять-таки и разобраться надо: какая причина и так дале. Верно, ай нет?
— Верно-то верно, — покачал головой кум, — да что ж за причина? Ну, вижу, баба — соль, табак с горчицей: так ежели из-за бабьего характеру разводить — это пол-Расеи разженить придется.
— «Характер, характер»! — передразнил Степан. — Кабы один характер, так я плюнул да и растер бы. Тут, друг, не об том разговор, тут, понимаешь, копай глубе: баба она какая-то, как бы сказать, такая… ну, несоветская, что ли…
— Несоветская?!
— Да вот именно-то, что несоветская. Я, братец ты мой, так и суду выложу: не-со-вет-ска-я! И — все. И больше никаких.
Какое-то время знакомцы сидели молча. А небо, между тем, все светлело да светлело, на востоке сквозь черную сетку чахлого леска пробивалась желтоватая, с краснинкой, узенькая полоска зари, в темной прорехе, среди растрепанных туч, яркая сверкнула звезда. И весело, дробно стучал мотор, а катер все вилял и вилял по речной дороге, оставляя за собой на серой, холодной жести воды белые, разбегающиеся к берегам, шипящие буруны.
— Так, братец ты мой, и обрисую: не-со-вет-ска-я! — свертывая папироску, взволнованно продолжал Степан. — Ведь какая же вещь получается? Три войны отстукал, за мировую революцию в девятнадцатом кричал, от самого товарища Буденного, из собственных рук, наградные часы получил… а теперь должон я, изволь радоваться, с какой-то буржуйской отрыжкой, ну, прямо сказать, с контрой, под одной крышей жить?! Не-ет, брат, извини-подвинься! Не желаю и не желаю!
— Так ведь бачилы очи, шо куповалы? — ехидно заметил кум.
— То-то и дело, что ни хрена не бачилы, — все из Лизкиных рук сделалось. Все Лизка, все дочурка моя устряпала, шут ее принес из Владивостока! — раздраженно сказал Степан. — Да, по правде, и мне без бабы — край был: как померла старуха, все в упадок произошло, уж не говорю — хозяйство, — коза там, огородишко, — сам, понимаешь, запсел, обовшивел — беда! Ну, мыслишка запала: не миновать жениться, пропаду без бабы. Тут как раз и Лизка объявляется. Я ей, вертихвостке, еще как старуха померла, телеграмму отбил, так она тогда и не почесалась приехать, а как стал я насчет женитьбы соображать — и она вот она. «Вы, говорит, папа, не беспокойтесь, я вам все как есть устрою!» Устроила! — горько усмехнулся Степан. — Теперь и ума не приложу, как это ее устройство расхлебать…
— Их, этих баб, — сказал кум, — медом не корми, уважают сватать.
— Верно, уважают. А у меня, понимаешь, уж дело с одной наклевывалось: аккуратная такая, тихая старушка, бесприютная, я, почесть, уж и договорился с ней. И-их, боже ты мой, как увидела ее Лизка, так и на дыбошки: «Да вы, говорит, что, папа, в уме, ай нет? И старая-то она, и кособокая, и зоб, говорит, у ней какой-то, — нет, нет и нет! А вы, говорит, хоть и в летах, но еще очень видный мужчина, к чему вам, говорит, со старухой валандаться, когда по теперешнему времени невест кругом полно, и мы вам, говорит, такую подберем, что пальчики оближете!» Мне бы тогда ей «брысь!» сказать, а я и разомлел: «Давай, говорю, действуй…»
— На свежинку, значит, потянуло? — рассмеялся кум.
— Стало быть, так, на свежинку, — вздохнул Степан. — И вот пошла у нас, братец ты мой, чистая представления, прямо спектакль, ей-богу! Все лето прожила у меня Лизка, и все лето — смотрины. Как уж она действовала, не могу объяснить, не знаю, но только со всей округи бабы ко мне валом валили, из других районов приезжали, вот как… И ведь верно, молодых было порядочно. Мне, конечно, тогда как заслепило, что все они, поганки, на мою избу да на пенсию зарятся… Хожу, распетушился, стал, понимаешь, тоже примеряться — та не такая, да эта не этакая…
— Во вкус, стало быть, вошел, — ввернул кум.
— Не говори, вспомнить совестно. А тут, прими во внимание, как смотрины — так пол-литра. Все лето, как последний выпивошка, из похмелья не вылезал, забыл думать, из-за чего и огород-то городим, знай себе выпиваю да закусываю. Наконец как-то раз Лизка и говорит: «Ну, папа, говорит, все, пора точку ставить: нашла, говорит, вам кралю. И не стара, и собой хоть куда. Правда, говорит, автобиография мне ее неизвестна, ну, так ей к вам не на службу поступать, какая, говорит, в любовных делах может быть автобиография… Завтра, говорит, смотреть будем». А я уж, признаться, от этих смотрин вовсе очумел. Ну вас совсем, думаю, скорей бы кончать эту канитель! Хожу чисто в тумане: смотрины, сговор — все Лизка действует, а я — пешка пешкой, пока на другой день после свадьбы не очухался. Встал, башка как чугунная, чую — поздно: коза орет, доиться просится, надо в стадо гнать. «Так, говорю, Николавна (ее Прасковья Николавна зовут, — кивнул рассказчик в сторону нахохлившейся «мадам»), так, говорю, надо, говорю, милка, козу доить». А она мне: «Вот еще, говорит, скажите, пожалуйста, какую домработницу нашел! Я, говорит, их сроду не даивала, да и доить не собираюсь!» Так она меня, понимаешь, и срезала. Ах, чтоб тебе, думаю, вот это влип! — «Что ж ты, — шумлю на Лизку, — какую ты мне барыню усватала, что она козу подоить и то не умеет?» — «Фу, — смеется Лизка, — какие пустяки вы, папа, говорите! Что ж такое, что не умеет, — научится!» Да с этими словами вещички свои пырь-пырь в чемоданчик и айда в свой Владивосток. А я и остался как рак на мели, по пословице…
— Научилась? — поинтересовался кум.
— Какой там! — Степан пососал потухшую папироску, чиркнул спичкой, закурил. — Сам доил, — глубоко затянувшись, сказал он. — Сам. Ни
