Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Чтоб духу твоего тут не было… мелюзга!
И ушел.
Очень обидно это показалось Чаркину, и он заплакал. Он сидел и, размазывая по грязному лицу прозрачные слезинки, всхлипывал.
— Обидели детку? — раздался за его спиной насмешливый голос.
Чаркин обернулся. Перед ним стоял директор дома отдыха. Маленький, седоватый, поблескивая очками, в неизменном своем офицерском потертом кителе, заложив за спину руки, директор улыбался, поглядывая на Чаркина.
— Неглупый ты человек, Чаркин, — сказал директор, — а ведешь себя по-дурацки.
Чаркин сопел, молчал.
— Руки-то у тебя золотые, — продолжал директор, — ты ведь, может быть, гений в своем роде… а? Верно говорю?
— А ну вас к свиньям! — озлобился Чаркин. — И со всеми с вашими разговорчиками! Я — что, трогаю вас? Чего вы ко мне привязались?
— Чудак! — пожал плечами директор. — Кончал бы ты, Чаркин, эту свою лавочку. Иди ко мне, семь сотен гарантирую… ну?
Чаркин длинно выругался и поплелся прочь. К вечеру он уже был хорош. И не помнил — ни как его выпроваживали из чайной, ни как очутился он под навесом пожарного сарая.
— Умники! — сплевывая, ворчал он, ворочаясь под бочкой. — Директора́, так вашу…
В это самое время к сараю подошли Пушкин и двое делегатов.
— Дядя Митя! — крикнул Пушкин. — К вам гости!
— Какие еще гости? — сердито отозвался из-под бочки Чаркин. — Вот погоди, вылезу — ухи оболтаю…
— А то будто! — нахально сказал Пушкин, прячась за гостей. — Один такой-то грозился, да в канаву свалился!
— Ах ты…
Кряхтя, с трудом вылез Чаркин из-под водовозки и оглядел мутными глазами сарай. У входа, не заходя под навес, стояли два незнакомых человека.
— Товарищ Чаркин? — вежливо приподнимая белый картуз, спросил один. — Извиняйте за беспокойство, мы к вам…
— Давай, друг, делись опытом, — сказал старик в шапке. — Веди, показывай свои достижения…
Глава тринадцатая
«Ах, батюшки, стыд какой! — ведя гостей, сокрушался Чаркин. — Люди кто знает откуда ехали, какое беспокойство принимали, а он — вот тебе: с похмелья башка трещит, морда вся в подтеках, небось… поди, Дулины синяки еще не слиняли… ай-яй-яй!»
Проходя мимо сельского клуба, Чаркин засуетился, за-извинялся, усадил приезжих на зеленую скамейку, а сам метнулся в низенький белый флигелек, на крылечке которого красовалась синяя вывеска: «Парикмахерский зал. Все виды мужских и дамских работ». И пока толстый, вечно сопящий и пахнущий луком и мылом Мартирос скоблил его грязную, седую щетину, все косился на себя в зеркало и ахал: под глазом желто-зеленый, в два пятака, подтек, царапина во всю щеку, да вроде бы и клочка волос возле правого виска не хватает…
Когда пришли на реку и приезжие стали разглядывать лодки, у Чаркина все время одна мысль из головы не выходила: вот станут его эти двое угощать — как бы опять не нагрузиться. Знал он, что нехорош бывает во хмелю, и не хотелось ему перед чужими срамиться. Да ведь еще и то принять во внимание: как же он, знаменитый теперь человек, может оказаться в таком, прямо сказать, неприличном виде? К нему опыт перенимать приехали, как бы учиться, что ли, а он…
Но гости угощения не поставили. Деловито осмотрев чаркинскую работу, старик в шапке сел на деревянный чурбак и закурил сигарету «Памир». Его товарищ все еще копался в большой черной, осмоленной, но не покрашенной лодке. Он что-то измерял складным желтым метром, что-то записывал в маленькую книжечку.
— Давай, Костя, вылазь! — позвал его старик. — Ну, дорогой товарищ, — обернулся он к Чаркину, — рассказывай…
— Да ведь что ж рассказывать-то, — ухмыльнулся Чаркин, — работа — вот она, сами видите…
— А ты не виляй хвостом, — строго сказал старик. — Мы за двести верст ехали не на твой портрет любоваться. — Искоса глянув на Чаркина, он усмехнулся. — Портрет мы и в газете видали…
— Да я что… — начал было Чаркин.
— То самое, — спокойно перебил его старик. — Я, друг, эту вашу политику очень даже хорошо понимаю. И мне лично, заметь, твои секреты ни на шута не нужны: не об себе хлопочу, заметь…
— Мы, товарищ Чаркин, не частная лавочка, — задиристо сказал молодой. — Мы, знаете ли, советские люди…
— А я — что, американский, по-твоему? — огрызнулся Чаркин. Его раздражал этот молодой, самоуверенный человек. «Ишь ты, — сердито думал Чаркин, — чисто в свою лодку залез, меряет… а чего меряет — сам не знает…»
— Ну, так как? — спросил старик.
— Да уж, видно, слушайте, — сказал Чаркин. — Складывай, моряк, аршин-то! — насмешливо подмигнул он молодому. — Меркой тут ни хрена не возьмешь, не ты первый меряешь. Дело, значит, ребяты, такого роду… Первая вещь — лес. Какой на корму, какой на нос. Второе, фактически, гвозди. Вон ты мерял, мерял, а что на носу ни одного железного гвоздя не забито — это тебе без внимания…
— Ну-ка, ну-ка, — оживился старик и полез в лодку глядеть. — Факт! — воскликнул он. — Весь гвоздь — деревянный!
— Что ж я, — обиделся Чаркин, — брехать, что ли, буду?
Глава четырнадцатая
А может, и не соврал Чаркин корреспонденту, может, и в самом деле мастерство в их роду велось от самых петровских времен, или даже еще старее? Кто знает, все могло быть, тут гадать не приходится. Но сколько бы лет ни насчитывалось мастерству — одно наверняка можно сказать, что в первый раз за все существование чаркинского рода открыто было оно постороннему, да к тому же еще и пришлому человеку.
Все как есть рассказал Чаркин ходокам, ничего не утаил. В ту пору у него под сараем начатый челночок стоял, — так гости и его осмотрели, Чаркин им на практике все показал — что и как.
И уехали ходоки. Оставшись один, долго сидел Чаркин на старой перевернутой лодке, курил, глядел на лесистое заречье. Дело к осени шло, в иных местах уже листву ржавчина тронула. Тишина была в лесу, только где-то далеко противными голосами кричали сойки, дрались, видно. Да еще скованная лошадь гремела цепью в прибрежных кустах орешника, тяжело прыгала, пробираясь к реке. Прыгала, прыгала и, наконец, показалась — рыжая, с пролысинкой, в белых чулках — спустилась с песчаного обрывчика, вошла по колена в воду, стала пить и чудесно, рыжими расплывами, отразилась в маслянисто-гладкой воде.
И Чаркина вдруг жажда одолела. Он никогда не пил из реки, — тепла вода, болотом отдает. Да и брезговал, конечно: шут его знает, чего нахлебаешься!
Он взял с крыльца ведро, пошел к колодцу, крюком зачерпнул чистой, ледяной воды,
