Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Покончив с умыванием, Чаркин выплеснул из ведра осталец и, зачерпнув еще раз, пошел домой.
В избе он сел к столу и огляделся: ох, нехорошо, — не изба — прямо катух какой-то… Ладно, что гости ночевать не остались, а ну как другие с ночевкой припожалуют? В такой грязи свежему человеку дико покажется, скажет: куда я попал? Да полно, приедут ли еще другие-то? Фактически, приедут. Раз на весь Советский Союз прославился, так уж…
Чаркин решительно встал, принес с крыльца полное ведро и с размаху полыхнул его на пол. Потом достал из-под лавки исторический топоришко и яростно принялся скоблить черные, загаженные половицы.
«МАДАМ»
Рассказ
Неловко развернувшись у пристани, катер сел на мель. Было еще очень рано — пятый час ненастного октябрьского утра. Небо, река и близкий берег сливались в одну мокрую и, казалось, бездонную черноту. Катер никак не мог сойти с мели: мотор то яростно, с натугой, ревел, то, стрельнув два-три раза, умолкал. И тогда наступала такая тишина, что было слышно, как в одной из нижних береговых изб, проснувшись, плачет ребенок, как жалобно кричит коза, но это уже совсем далеко — где-то на горе.
Людей на катере, на первый взгляд, как будто и не было вовсе: одними мешками, серыми чувалами неподвижно бугрилась кормовая часть. То и дело налетал мелкий, нужный дождь, сонно шелестел по воде и умолкал так же вдруг, как и начинался…
После бесплодных попыток сдвинуть катер с места, водитель, или, как его шутя называли, капитан, вышел из кабины. Это был еще очень молодой человек с мелкими, какими-то девичьими чертами лица. В черном, блестящем и громыхающем плаще, в надвинутой на брови моряцкой фуражке, он, видимо, желал казаться старше, суровее, но у него это не выходило: слишком молодо звенел голос, слишком резки и шибки были размашистые мальчишеские движения.
— Витька! — позвал капитан. — Да где ж ты есть, черт, заснул, что ли?
— С вами заснешь, — сердито сказал откуда-то снизу Витька. — Чего, опять, что ли, сидим?
— Сидим, — сокрушенно вздохнул капитан. — Давай вылазь, что-то делать надо.
— Ты водитель — ты и делай, — отозвался Витька. — Я кто, господь бог, что ли, — этакую махину с мели стащить? Я механик, мое дело — мотор. А он у меня как часики.
— «Твое дело», «мое дело»! — с досадой сказал капитан. — Хороший бы из тебя бюрократ вышел.
— С вами забюрократишься! — огрызнулся Витька, вылезая из люка. — Да-а… картина! — протянул он. — Кажинный раз, как говорится, на эфтом месте… Что ж, граждане пассажиры, помогнуть, видно, придется — видите дело какое…
— Дело такое, — глухо отозвался из темноты, вероятно, из-под плаща или рогожки, задиристый, хрипловатый тенорок, — такое дело, что понасажали тут вас, дураков желторотых, вот и тыкайся с вами… Половина пятого время-то, это уж где бы сейчас плыли!
— Странно рассуждаете! — вспыхнул капитан. — Будто я для вас специально на мель залез?
— А кто говорит — специально? Не специально, а фарватер не знаешь, кишка, значит, тонка пассажирский катер водить. Ясно?
— Да будет вам, — негромко и примиряюще прогудел чей-то ласковый басок. — Раскудахтались, право…
— О! — воскликнул задиристый. — Не то Степан Тимофев?
— Да а то кто же! — добродушно усмехнулся бас. — Видно, кум, ничего не попишешь, придется помогнуть.
— Об чем разговор! — послышался еще чей-то голос. — Помогнем, конешно. Чего делать-то?
— Ну вот! — повеселел капитан. — Тут и делов-то на копейку…
Пассажиры заговорили, зашевелились, вылезли из-под мешков и рогож, где они хоронились от дождя, и сразу оказалось, что народу на катере довольно много. Смех, шутки, добродушная ругань послышались. Все разделились на две группы, выстроились вдоль обоих бортов и под команду заспанного и сердитого Витьки принялись раскачивать тяжелый, неуклюжий корпус катера. Мотор ревел, надрывался, за кормой, у винта, закипали водяные буруны, но вязкий песок крепко держал, засасывал носовую часть судна, — оно скрипело, дрожало и — не трогалось с места.
— Так! — сказал Витька. — С вами раскачаешь… К правому борту еще пару бы человечков подкинуть… Эй! — заорал он вдруг, кидаясь к куче мешков. — Вас, мадам, это — что, не касается? Вылазь, вылазь, ничего, не сахарная!
— Не хватайся! — грозно сказала «мадам». — А то я тебя так хвачу, что не рад будешь…
Не ожидавший такого решительного отпора, Витька сконфуженно отступил.
— Да я вас, мамаша, нисколько и не хватаю, — пробормотал он, — я вас прошу только: помогните.
«Мадам» молча закуталась в брезентовый плащ и снова как бы окаменела.
— Ну? — неуверенно спросил Витька. — Так как же будем?
— Отвяжись! — сказала «мадам». — Деньги за проезд получил? Получил. Ну, и все. И не приставай.
Витька сердито плюнул, пробурчал: «С вами, с такими, построишь коммунизм, как же!» — и с ожесточением принялся выкликать слова команды:
— Раз-два, навались! Еще раз, навались!
Спустя полчаса катер сошел с мели и быстро, наверстывая потерянное время, побежал вниз по течению. Дождь перестал, сквозь разрывы летучих грязных облаков мутно поблескивала щербатая луна. Река виляла: она то плавно, широким полукольцом, разворачивалась в лесистых берегах, то шла прямо на крутую лысую гору (и тогда казалось, что вот-вот катер врежется в песчаную кручу), но перед самой горой круто забирала в сторону. Предрассветный ветер потянул, срывая последние листья с прибрежной ольхи.
Поеживаясь под сырыми плащами и рогожками, люди теснее прижались друг к другу, но уже не дремали, не молчали, как прежде: работа, движение прогнали ночную сонливость. Почти везде разговор завязался. На носу, на самом ветру, молодежь сбилась, — там, видно, какой-то шутник, говорун объявился: то и дело раздавался хохот. И все, сколько ни было людей на катере, все как бы невидимыми ниточками соединились, у каждого какая-то зацепка с соседом нашлась, только давешняя сердитая «мадам», нахохлившись под брезентом, сидела копной, ни к кому не обращаясь, ни с кем не заговаривая. Сквозь узенькую щелку в низко надвинутом платке виднелась очень белая, прямо-таки как восковая, щека и быстро бегающий, поблескивающий черной смородинкой, глазок.
— Значит, говоришь, заплатила и — шабаш? — подмигнул ей тот, что ругался с капитаном.
«Мадам» молча отвернулась.
Сидевший поодаль Степан Тимофев усмехнулся.
— Ты, кум, не приставай к ней, — сказал он, — укусит. Иди закурим лучше.
— Это чья же такая? — свертывая цигарку, спросил кум.
— Моя, — сказал Степан. — Ай не признал?
— Да признать-то мудрено. — Кум искоса глянул на «мадам». — Первая вещь — закупорилась сильно, а вторая — ведь я и видал-то ее разок, как на свадьбе гуляли… Ну, да тогда, брат, спьяну, все вроде бы мельницей крутилось…
— Вот и да-то! — Степан Тимофев с ожесточением
