Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Дер тыш — стол, дер тыш — стол, коммен — приходить, прибывать, дер тыш — стол…
Дед прямо-таки помирал со скуки, и хоть Любка занималась уроками, он попробовал заговорить с ней:
— Вот ловкое — сказал он, когда внучка встала напиться, — по-русскому Иртыш — река, а по-немецкому — стол… Все ж таки глупый язык!
Любка поглядела на деда, ничего не сказала и снова, заткнув пальцами уши, забубнила:
— Дер тыш — стол, коммен — приходить, прибывать…
Пришли старики и сели курить.
— Учишься? — спросил Демьян. — Вот так-то и мы, бывало…
Он сверкнул черными, цыганскими глазами и захохотал.
— Скучная картина, тучи у крыльца, дожжик так и льется, лужи у крыльца… Так-то, ай нет? — толкнул он Любку. Та вежливо улыбнулась и отодвинулась.
Настоящий разговор начался с того, что Афоня — большой, костлявый старик с косматыми овчинными бровями — рассказал Григорию, как на кордоне, возле магазина, разгружали машину с товаром. Продавец неловко взялся за селедочный бочонок и не удержал его, а тот упал наземь и повредил продавцу ногу.
— Ученья нынче много, а народ слабый, — поглядев на Любку, вздохнул Григорий. — Вон я такой-то, три зимы проходил в школу — какая ученье? А бывало, чувалы пудов по пять пестаешь — и горя мало!
— Три зимы! — воскликнул Афоня. — Это, брат, как-никак! А у нас папашка заместо фамилии крестик рисовал, а раз, за спором, под кобылу подлез, поднял ее, да так шагов с десять и проволок! Выпивши, конечно, были…
— Кобылу?! — восхищенно крякнул Демьян. — Вот те и крестик!
Любка вынула пальцы из ушей и, приоткрыв рот, стала слушать.
— Это не хуже нашего дяди Тимоши, — сказал Григорий, — как он попу в дом роялю занес…
— Небось, за стаканчик старался? — подмигнул Демьян.
— Вот и да-то! — закашлялся от смеха Григорий. — Думал, поднесет батюшка-то!
— А он не поднес! — догадался Афоня.
Старики хлопнули ладонями по штанам и залились. По коричневым морщинистым щекам Демьяна потекли слезы, и он стал вытирать их свернутым в комочек платком.
Любка тоже засмеялась. Она представила себе, как дедушкин дядя, согнувшись, несет огромный черный рояль: из-под рояля видны одни ноги, и похоже, что рояль идет сам.
— Этого Тимоху я помню, — сказал Афоня. — Я еще молодой малый был, так один раз вместе косить пришлось…
— Замотал? — спросил Демьян.
— В отделку! — прыснул Афоня.
— Их два брата были, — снова начал Григорий, — наши дяди: Тимоша меньшой, а братан его — Ларивон. Ну, того вы не вспомните, давно было, я сам чуть помню…
— Это какой с водки помер? — спросил Демьян.
— Он самый. Тоже агромадный мужик был, лошадь! Ну, он бы и рад не пить, так дюже дело его наперекосяк пошла… Погорел — раз, а второе — в остроге три года отсидел.
— Это за что же, в остроге-то? — заинтересовался Афоня.
— Да так, чепуха у него вышла с графским управителем… Управитель-то возьми да вдарь дядю, ну, тот его поучил маленько, пхнул, что ли. Управитель, конечно, к графу, да в суд… так и припаяли Ларивону. Вот он с острога-то и втянулся пить.
Григорий достал кисет.
— На-ка легонького, — протянул ему Демьян пачку «Севера». — Освежись.
— Я про чего начал-то, — закурив, продолжал Григорий. — Этот Ларивон росту был удивительного. Он на улице помер. Ну, его, конечно, в избу: обмыли, убрали, стали в гроб класть. А избенка махонькая, гроб-то и не становится, — на два вершка в сенцы вышел!
— Вот это так! — засмеялся Афоня. — Как же он в такой избе жить исхитрялся?
— А ты слушай. Вот так-то, не хуже тебя, не припомню уж кто, спрашивает его бабу: как же он, мол, живой-то в избе размещался? Да так, говорит, и размещался: калачиком.
— Дедушка, — спросила Любка, — а сколько же в нем метров было?
— Каких метров? — удивился Григорий. — Тогда метров не было. Три аршина два вершка.
Пришел Григорьев внук — шофер Володька. Коренастый, плечистый, в замасленном комбинезоне, он, несмотря на свой двадцать лет, выглядел мальчишкой. Что-то очень детское было в его веснушчатом вздернутом носе, в смешном петушке белых волос на макушке.
— Там бычок из катуха вышел, — поздоровавшись со стариками, сказал он. — По огороду ходит, ничего?
— Нехай ходит! — махнул рукой Григорий. — Все убрано, одна ботва…
Володька учился в вечерней школе. Дома было многолюдно, и он часто приходил к деду, чтобы в тишине, без помехи приготовиться к занятиям.
— Ну-ка, подвинься, — садясь за стол, потеснил он Любку.
— Да я кончила! — весело улыбнулась та.
— А кончила, так строчи домой! — строго сказал Володька. — Там тебя мать ищет.
Любке не хотелось уходить, ей интересно было слушать стариков. Нехотя собрала она книжки и, постояв еще немного возле двери, ушла.
— А то вот, — начал Демьян, — тоже мне покойник папаша сказывал…
— Дедушка, — сказал Володька, — вам все равно, где ни разговаривать, а мне заниматься. Шли бы вы на улицу, лавочка там… воздух опять-таки…
Старики сконфузились и пошли на лавочку.
Был уже вечер. Солнце оранжевым кругом уходило в красноватую зарю. Подул ветерок, и яркое зеркало реки сморщилось, по воде поползли кривые, темные дорожки ряби.
Старики уселись на лавочке и снова закурили. Григорию было неловко, что Володька так бесцеремонно выпроводил их из избы.
— Учатся много! — презрительно сплюнул Григорий. — Даже чересчур.
— А бочонок поднять не может! — вспомнив про случай на кордоне, засмеялся Афоня. — А в нем, в бочонке-то, и всего пуда три, от силы — четыре…
— Не-ет, — сказал Демьян, — куда им! С нашими отцами им нипочем не равняться!
— Богатыри были, — вздохнул Григорий.
В сенцах послышался шум, хлопнула дверь в избу.
— Дедушка! — тревожно кричала Любка. — Там бычок на погребицу залез, в погреб ввалился!
— А, черт лобастый! — выругался Григорий. — Понесло его, шутоломного!
Старики поднялись и пошли выручать быка. Принесли веревки, Демьян полез в погреб обвязывать быка.
— Стой! — глухо кричал он в погребе. — Стой, дурак, дьявол!
— Цел? — спросил Григорий.
— Вроде ничего, — прогудел из погреба Демьян. — Вот сейчас обмотаю его хорошенько… Картошку, ирод, потоптал!
Наконец, Демьян вылез из погреба. Григорий принес две вершковые доски и спустил их вниз. Разобрали концы веревок, поплевали на руки.
— Раз-два — взяли! — натужно гаркнул Афоня.
Старики топтались, пыхтели, покрикивали. В погребе жалобно мычал бычок и хрустела под его ногами картошка. Потные, тяжело дышащие старики выбились из сил.
— Тяжелый, сволочь! — сердито прохрипел Афоня.
К старикам подошел Володька.
— А ну-ка, пусти, — отодвигая плечом деда, сказал он. — Дядя Афоня, дай сюда свою веревку…
Посмеиваясь, старики отступили. Володька намотал на руки веревочные концы, оглянулся назад, под ноги, и потянул.
Через минуту бычок стоял на земле и виновато поглядывал на распутывавшего веревки Володьку. Из левого плеча у бычка сочилась
