Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

— Что скажете, лейтенант? Каково будет ваше решеньице? Думаете, сорвать желаю? Я не калымщик, не шабашник, не хапуга. Рубликов за триста, так и быть, сдерну. Рискну.

Пиротехников охватило странное оцепенение. Солёнов прохрипел сдавленным голосом:

— Ты! Так твою, растак и разэдак! Собакин сын! У тебя зубы есть? Сейчас не будет!

— Но-но! Не очень… — Бульдозерист попятился. Солёнов шел за ним, прижав к выпуклой груди кулаки, остановился, разгладил смятую записку, аккуратно положил на капот бульдозера, шагнул вперед.

— Отставить! — опомнился Градов. — Вы откуда, Солёнов?

— С донесением, товарищ лейтенант. Вот записка. А теперь этой падали поднесу по-гвардейски!

— Не сметь!.. А вы… вы нам не нужны. Свободны. — Градов повернулся к бульдозеристу спиной; Солёнов, покосившись на командира, прошипел:

— Ноги есть? Ходить умеешь? Пшел к трепаной бабушке!

Бульдозерист обиженно пожал плечами, Солёнов умоляюще прижал к груди широкие ладони.

— Разрешите проводить, товарищ командир? Я мигом! Культурненько…

— Не надо, Вася… Я б его сам… проводил в рай без пересадки. Стрелять надо таких мерзавцев! К сожалению, нельзя. Пальцем тронуть нельзя. На нас военная форма, мы солдаты… Лучше подумаем, что теперь делать. Бульдозер убирать надо — без этого нельзя работать… А вы… уходите.

— Я не гордый. С нашим удовольствием. Вот ключ, пробуйте. Может, получится. Но я останусь, мне любопытно. Побуду в сторонке, погляжу, что у вас получится. Старшина, одолжи бинокль.

Доценко глянул на парня, и тот испарился.

— Зря враженяку отпустили, уговорили бы как-нибудь. Поторопились!

— Нет, Семен Михайлович. Не к лицу нам заискивать перед всякой швалью, шкурником. Стыдно! Унижаемся, просим, а он — за деньги. Неслыханно! Не хотел я Солёнова останавливать. Ладно, обойдемся, придумаем что-нибудь.

Солёнов растрогался:

— Товарищ лейтенант! Дайте я эту тачку сволоку. Уберу к черту. У меня получится, я же шофер первого класса, на легковушках зубы проел, грузовые водил, бульдю запросто погоню. Что в нем мудреного? Схема примитивная. Можно?

— Спасибо, товарищ Солёнов. Возвращайтесь к машине, отгоните ее подальше. А вы, Семен Михайлович, проследите, чтобы солдаты находились в укрытии и ни в коем случае не вылезали. Знаю я их… Выполняйте!

Доценко и Солёнов не шевельнулись.

— Я сам поведу бульдозер! Я — командир, старший по званию, мне принимать решение. На уборочной машину водить приходилось, вернее, трактор, заменял заболевшего тракториста. Справлюсь.

Доценко побледнел.

— Как бы беды не случилось, командир. Не дай боже, щось не те включите… Вон под левой гусеницей артиллерийский выстрел застрял, гильза лопнутая, долго ли до несчастья? И под другой снаряды, и под брюхом… Отступитесь, розумиете? Вызовем подмогу из части. Попросим другого бульдозериста.

— Здесь не профсоюзное собрание, старшина! Обойдемся без дебатов. Ступайте. Это приказ!

Доценко и Солёнов ссутулились, словно тащили стокилограммовые бомбы.

Градов остался один. Прислонился к бульдозеру, ощущая нагретый солнцем металл. Пьяняще пахла разверстая земля, тонкий аромат цветов поднимался с луговины.

Очень хотелось курить. Градов жевал незажженную сигарету. Снял фуражку. Ветер играл мягкими русыми волосами. Офицер смотрел на опустевшую строительную площадку, дальний луг, синий частокол хвойника на светлом горизонте. Затем взглянул на часы и выплюнул размокшую сигарету. Обошел бульдозер, зачем-то посчитал снаряды и выстрелы, торчащие из-под гусениц, сбился, но пересчитывать не стал. Влез в кабину, надел фуражку, привычным жестом проверил расположение кокарды и взялся за рычаги.

Внезапно стало так жутко, что перехватило дыхание. От недостатка воздуха стиснуло грудь, заколотилось сердце. Ноги сделались ватными, тело невесомым, в уши толчками била кровь… Бежать! Бежать!

Градов вцепился в рычаги, руки одеревенели; хрустнул пластмассовый шарик переключателя скоростей, острые обломки врезались в ладонь, боли Градов не почувствовал. Крепче стиснул рычаги, запрокинул голову.

Чистое, синее-синее небо, промытое ночным дождем, просушенное теплым ветром. Непривычная уху тишина. Смолкли кузнечики, цикады, не жужжали бронзовики, не слышно басовитого гудения шмелей, не чирикали птицы. Тишина.

Но вот послышался шелест, тугой посвист крыльев. С карниза школы вспорхнули голуби. Белые птицы плавали в бездонной синеве.

Выросший на окраине, Градов, как многие московские мальчишки, любил голубей. Часами топтался на раскаленной крыше, размахивал шестом с тряпкой, пронзительно свистел в два пальца. Голубей водил отменных — турманов, почтарей, гордых красавцев хохлачей, дутышей.

Сердце замирало от крутых виражей, голуби планировали, кувыркались, взмывая ввысь, и рассыпались, как праздничный фейерверк.

А страх таял, таял…

Градов опустил голову, сдвинул на бровь фуражку и включил зажигание.

Двигатель завелся сразу. Градов погонял его на малых оборотах, прислушался к размеренному дыханию мотора. Потом двинул бульдозер вперед.

В уши ворвался визг, скрежет. Скрежетало сильнее, сильнее… Хрустнуло, затрещало. Из-под проворачивающихся гусениц выкатывались серебристые реактивные снаряды. Бульдозер оскальзывался: буксовал, давя, разминая, корежа, расшвыривая снаряды, втаптывал в измочаленный грунт. Говорят, в момент смертельной угрозы перед человеком, словно в мгновенно прокрученном фильме, проходит вся его жизнь. Он отчетливо, будто наяву, видит ярчайшие эпизоды. Градов не видел ничего. Кроме рычагов.

Он крутнул машину вправо — снова визжащий скрежет. Выровнял — визжащий свист иглами впивался в мозг. Но бульдозер, утробно рыча, двигался, полз. Гусеницы проворачивались, раскатывали, выхватывали, вырывали из рыхлой почвы снаряды, таившиеся под тонким слоем земли. Бульдозер всей тяжестью наваливался на боеприпасы, вдавливал их в землю, вминал, втаптывал, плющил авиационные бомбы, полз по серебристо-серым тушкам реактивных мин и зажигательных бомб, крушил, ломал, дробил, раскалывал на части; желтоватое, бурое, белое взрывное вещество вываливалось, высыпалось наружу, трухой, густой, комковатой пылью оседало на гусеницах — не пыль, а тринитротолуол, или тротил, — самая мощная взрывчатка периода минувшей войны — густым слоем рассыпался вокруг…

Искра! Одна искра! Взорвется снаряд — и тотчас детонирует весь склад. Мощный удар, пламя до неба — и черная, выжженная пустыня, засеянная обломками разрушенных, сметенных зданий.

Одна искра.

Канава! Градов едва успел вывернуть тяжелую машину, резко надавил на тормоза, с маху ткнулся лбом в железную стойку. Мир стал розовым, рычаги скользкими и норовистыми. Рукавом Градов вытер кровь с лица, намертво сжал пальцы на рычагах.

Канава! Тормоз. Задний ход. Поворот. Мелодичный звон. Нарастает, нарастает. Ресницы склеились, руки не оторвать от рычагов. Градов потерся лицом о щиток с приборами. Надавил на глазные яблоки — оранжевые, синие, красные поплыли круги. Вытер глаза. С пологого холмика медленно катится двухметровая перистая мина от шестиствольного миномета, набирает разбег. Катится прямо на бульдозер. Вывести из-под удара? Развернуться? Не успеть. Мина катится. Задержалась на неровности: камень, щепка… Вот опять. Если стукнет головкой, взрывателем…

Взревел двигатель, машину окутала смрадная гарь. Кажется, что-то с коробкой скоростей, заело переключатель. Градов всю силу вложил в руки, осколки колпачка скребут по кости, ладонь искромсана, боли нет, ладоням горячо и мокро. Мина накатывается, медленно, неуклонно. Задний ход! Но позади валяются снаряды. Мина, нацеленная на