Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

Взрыв на рассвете

Пиротехникам Вооруженных Сил СССР.

Автор

1

СЛЕЗЫ

Солнце золотило пышные кроны медноствольных сосен. Промытое летним дождем, просушенное теплым ветром небо заливал розовый сок зари. Густел сумрак, зеленый высокий забор пепельно серел, алые звезды на железных воротах ярко вспыхивали.

Умолкали птицы, угомонилась ненасытная галчиная молодь в лохматых шапках гнезд; сизые голуби, устраиваясь на ночлег, бормотали лениво и сонно.

Становилось прохладнее, просыхали кителя часовых; тугие воротники рубашек не казались скользкими, противными.

Ветер смывал застоявшийся дух нагретой хвои, янтарной растопленной смолы, застывающей на шелушистых стволах мачтовых сосен. Привычный запах вытеснялся новым. Резко, волнующе сладко пах белый полуночник табак, дурманящие волны ходили над парившей, отдающей дневное тепло землей; от густого запаха кружилась голова, учащенно билось сердце.

Звуки умирали. Только мелодичное вызванивание цикад, комариное жужжание да дружный хор квакш на болоте будоражили плотную фиолетовую тишину.

Косо перечеркнутый летучей мышью, погас экран. Захрустела кирпичная крошка под солдатскими сапогами.

Веселая картина! Молодой офицер Градов припоминал забавные эпизоды. Старшина Доценко ухмылялся:

— Смешное кино, товарищ лейтенант. Надо же такое сочинить — чуть печенки не оторвались. Одно слово — комедия.

Командиру негоже жить чужим умом. В спасительном мраке открытой эстрады Градов заливался как мальчишка. Но сейчас держался солидно.

— Бессодержательный фильм. Развлекательная пустышка.

— Не кажите, не кажите…

Мягкий сипловатый голос старшины оборвался. Доценко наклонил крупную, коротко остриженную голову, сизые сумки щек побагровели. Монотонно тренькала цикада, на карнизе кирпичной казармы сонно булькали сизари, а из-за кустов явственно доносилось сдавленное, прерывистое всхлипывание.

Градов прислушался.

В части чего не услышишь! Лязг автоматных затворов, звон сыплющихся гильз на стрельбище, шорох защитных костюмов, сбрасываемых после учения, утробный рев тяжелых грузовиков, стук каблуков на плацу, тарахтение алюминиевых ложек в столовой. Но плач!..

Офицер привстал на носки над живой изгородью, старшине это не требовалось. Открылось удивительное — на побеленных кирпичах, ограждавших бровку дорожки, неловко сидел худенький солдат и горько плакал.

Старшина тактично молчал. Градов, месяц назад пришивший лейтенантские погоны, нашелся не вдруг. Глазам не верил: солдат плачет — такое не укладывалось в голове.

— Встать! Фамилия?

Солдат вскочил. Блеснули испуганные глаза.

— Бурочкин.

— Моего взвода?! Вояка! Почему хлюпаете?

Экий неказистый солдатишка! Худой, узкоплечий, нескладный. Гимнастерка — пузырем, пряжка на боку. Пилотка великовата, сидит на ушах. А уши — настоящие вареники, возмутительные лопухи… Градов стоял перед солдатом как статуя. Оба разительно несхожи. Лейтенант — строевик, китель как влитый, портупея поскрипывает, щегольская фуражечка над бровью, сапоги начищены, пуговицы и кокарда блестят.

Градов сдерживал нарастающее раздражение. Он любил подтянутых, опрятных солдат. В училище его ставили в пример курсантам. И вот судьба, издеваясь, подкинула новоиспеченному взводному чучело!

— Рядовой Бурочкин! Что за вид?! Немедленно заправьтесь!

Солдат засуетился, одернул гимнастерку; офицер строго следил за неуклюжими, неумелыми движениями. Потеряв терпение, четко, как на плацу, повернулся и скрылся в казарме. Доценко неторопливо распечатал пачку сигарет.

— Закуривай, хлопчик.

— Извините, я не курю. Большое спасибо.

Доценко чиркнул спичкой. Затянулся, выдохнул горьковатый дымок.

— Как звать?

— Витя.

— Доброе имя. Чего зажурився? Що рано оженився?

Солдат смущенно заморгал, но ответил бесхитростно:

— Соскучился. По маме…

Доценко невольно оглянулся: услышь такое командир!

— Привыкнешь. — Старшина похлопал солдата по спине, скорее погладил, отечески ласково. И добавил грубовато, требовательно: — Прямись! Не сутулься! Обтерпишься, рядовой Бурочкин, гвардии солдат!

— Простите, я не гвардеец…

— Пока нет, будущий. Часть наша гвардейская, но призывнику почетное звание запросто не дают, заслужить нужно. Понятно?

— Ага…

— Що за «ага»? Отвечать по уставу! Как положено. Ясно?

— Так точно, товарищ гвардии старшина.

— Звончее! Бодро-весело!

— Так точно, товарищ гвардии старшина!

В густых ветках тополя хрипло заорала испуганная ворона. Бурочкин слабо улыбнулся, старшина ответил широкой ухмылкой.

* * *

Градов возвратился домой в скверном настроении. Рассеянно полистал пухлую книжку с газетными закладками, побарабанил пальцами по зубам. Что ж, все закономерно. Умные люди сами тщательно подбирают кадры, все сомнительное отметают. Он этого не сделал, вот и получил сборную солянку — кого только не напихали. Изволь теперь возиться со всякой шушерой!

Градова с двумя сержантами назначили от воинской части сопровождать колонну призывников. Отправка была назначена на завтра, вечерком можно сходить в театр. Градов переоделся и пришел в военкомат в штатском.

На него не обратили внимания, призывники не стеснялись, принимали за своего — Градову на вид лет девятнадцать. Он внимательно присматривался к парням, пытаясь в последние минуты их гражданской жизни понаблюдать их в, так сказать, естественных условиях. Какие они, его будущие солдаты? Впрочем, естественными данные условия можно было назвать лишь с натяжкой. Призывники, уже отделенные незримой, но прочной стеной от прошлого, перешагнули невидимый рубеж — все, привычное с детства, осталось у порога военкомата. Ощущая всей кожей дыхание новой, неведомой и загадочной жизни, они понятия не имели, какая она, и тем тревожнее и беспокойнее было на душе: «Пойдешь в армию, там тебя живо обуздают!»

И вот она, армия…

Градов толкался среди крепких мускулистых парней, взбудораженных, веселых, озорных, встревоженных неясным будущим, грустных. В коридорах толпились родители, родственники, невесты — беспокойные, торжественные, суетливые, заплаканные, заглядывали в кабинеты, кого-то искали, отводили в сторонку офицеров, врачей, пытливо расспрашивали, путались под ногами и дружно расступались перед монументальным дежурным с красной повязкой на рукаве и тяжелым пистолетом у пояса. А их Вовочки, Мишеньки, Юрочки, Андрейки неверными голосами успокаивали, уговаривали, стыдили кудахтающих мам.

Градов сел на скамейку. У кабинета врача негромко переговаривались обнаженные здоровяки. Высоченный, словно хвощ, нескладный малый покручивал приемник, волосы — копной — рассыпались по веснушчатым мослаковатым плечам. Плотный смуглый крепыш прищелкнул языком:

— Музыку берешь?

— Естественно. Без нее два года не выдержишь — застрелишься.

— Амулет скинь, — посоветовал голубоглазый стройный блондин. — Армия против архаизмов.

— Нужна мне твоя армия, как рыбке зонтик! — Хвощ потрогал золоченый крестик на впалой груди. — Мой снять легко, ему сложнее, — Хвощ указал на сухощавого угрюмого парня с наколкой на мощном предплечье — «Не забуду мать родную». Парень нахмурился, блеснул стальным зубом:

— Не твоя забота.

Сигарету он держал в горсти, будто боялся — вырвут.

— Здесь не курят, — сказал Градов. Парень шевельнул плечом, словно стряхивая чужую неприятную руку, синие буквы задвигались; медленно повернулся, смерил Градова долгим взглядом: в узких зеленых глазах разгорался недобрый огонек.

— Следующий.

Парень смял сигарету, щелчком отправил в угол, шагнул к распахнутой двери. Градов встал.

— Подберите.

Белый халат маячил в проеме.

— Следующий, проходите.

Парень пробормотал невнятное, рывком поднял окурок. Голубоглазый блондин