Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
— Вы хотите перейти в систему Наркомпрода?
— А что делать в системе Наркомпрода? Мне кажется, вернулся «военный коммунизм», и снова действуют продотряды… Не хватает только батьки Махно…
— Ну, Махно нам уже не угрожает!
— Махно? Махно, конечно, уже не угрожает… Крестьянин сам всех кормил, теперь пухнет с голода… Его надо самого кормить, а чем? Никакой хлебник не придумает…
Проходя но Серебряному переулку, Юлия Семеновна увидела двух милиционеров, укладывающих на повозку мертвеца. Вышел из подворотни высокий исхудавший мужчина, который когда-то был плотным: одежда висела на нем, как на палке.
— Ты управдом? — спросил милиционер.
— Я…
— Ваш? — кивнул на повозку.
Исхудавший человек подошел, посмотрел:
— Нет…
— А почему здесь оказался? Почему на твоем участке кулацкий труп?
Исхудавший человек не ответил.
Юлия Семеновна узнала его: это был Шляпников.
— Исаак Израйлевич! Вы все время смотрите на отдельные случаи, не видя главного.
— У нас там хорошее снабжение, — вставила Катя. — Угольное. Рабочая категория и у Исаака, и у меня…
— Но это же прекрасно! Значит, вы имеете возможность хорошо питаться? Для вас это — самое главное.
— Да, — неопределенно ответил Лапидус, — это для меня сейчас самое главное…
— Мы и вам привезли гостинец, — сказала Катя. Она раскрыла свой чемоданчик и вытащила завернутое в промасленную газету большое красное кольцо колбасы.
— Краковская! — победно подняла гостинец Катерина.
Юлия Семеновна всплеснула руками. Лапидус добавил:
— Не исключено, что конская. Слишком красивая на вид.
— Это царский подарок! — воскликнула Юлия Семеновна.
Лапидус поправил:
— Не царский, а пролетарский! Больше, к сожалению, ничего привезти не смогли… Хлеба буханку еще…
— Но это же прекрасно! — воскликнула Юлия Семеновна. — Если мы уже в состоянии так снабжать промышленные районы, значит, не напрасны все эти трудности! Дети! Смотрите, какой подарок!
Колбаса не была редкостью в доме, но Юлия Семеновна умела и любила радоваться.
Тридцать второй год
50
Ваня вошел, размахивая новым клеенчатым ранцем, который он уже успел протереть на углах и залить чернилами.
Настя кормила Лауру. Она сидела перед нею и совала ей ложку. Лаура отфыркивалась. Настя смотрела на отвергнутую ложку и — велик был соблазн — отправляла ее себе в рот.
Лаура в кудряшках, в большом голубом банте восседала на своем складном стульчике, болтая толстыми ногами в новеньких туфлях с пуговками. Ручки она положила на перекладину, как на столик.
Настя занималась Лаурой, как большой куклой. Ей нравилось ее одевать и причесывать. С тех пор как она поселилась в доме, прошло уже около трех лет. Настя постепенно забывала Константиновну и мать. Иногда она начинала было о ней думать, по как-то вся поджималась, пугалась чего-то и тихо, чтобы никто не видел, плакала.
Юлия Семеновна не отличала Настю от своих детей — так, по крайней мере, ей казалось. Карл же Краузе называл девочку не иначе как «прекрасная дама» и все обещал «подсыпать ей феферу», если она будет плохо учиться. Она чувствовала к нему какую-то стеснительную привязанность.
Но училась Настя хорошо. То, что она обогнала Ивана, вызывало в Юлии Семеновне странную ревность.
Настя кормила Лауру.
— Горе ты мое! — причитала она. — Йиж, Лаурочка!
Лаура надменно отворачивала толстенькую рожицу, вымазанную кашей.
Ваня отпер дверь своим ключом и, войдя, принялся шагать по комнатам, напевая в такт:
Товарищ Ворошилов,
Война уж на носу,
А конница Буденного
Пошла на колбасу!
Настя прыснула:
— Кто тебэ навчив?
— Витька Дунаев! — сказал Ваня.
— Ты не спивай, — сказала Настя, — за таку писню тебе посадять у тюрьму!
— Ты дура, да? — спросил Ваня.
— То ты — дурак. Это — кулацкая песня.
— Почему?
— Потому что ее куркули выдумали… Тетя Юля ка-залы, чтоб ты взял карточки и пишов в распред. А потом чтоб покушал и делал уроки.
Ваня бросил ранец, открыл ящик тумбочки, взял карточки и новенькую пятерку, на которой был нарисован парашютист, и выбежал на площадку:
— Товарищ Ворошилов…
— Ванька! — закричала ему Настя, испуганно округлив глаза. — Кому я сказала?
— Ладно! — откликнулся Ваня, соскакивая по лестнице на одной ноге.
51
— Волошин умер, — сказал Павел Кордин.
Баранов, не слушая, кивнул головой, буркнул — угу — и листнул проект снова. Подумал, еще раз листнул — и вдруг поднял голову:
— Какой Волошин?
— Помнишь Крым?
Баранов оживился:
— Христос этот? Диковинный был человек…
Баранов отодвинул толстую папку, откинулся на спинку, уперся руками в край стола:
— Диковинный был человек… Чудная у нас с тобой жизнь была, Павел Михалыч… Право, чудная… Не по науке…
— А как— по науке?
— По науке полагалось пришить тебя, а замели меня… Ну ладно… Живы — и слава Богу… Чудно, говорю… А где этот китаец, не знаешь?
— Не знаю… В Китае, должно быть…
Баранов (все упирался руками в край стола) подумал, осветился воспоминанием:
— А как они шпаги глотают? Складная, наверно? Я в Краматорске видел…
Покрутил головою и, отняв руки от стола, вытянулся, выдлинив шею к потолку, задрав лицо, будто и сам глотал шпагу:
— А может — не складная?
— Может быть, и не складная…
— А Мишка Гришин погиб, — сказал Баранов.
— Какой Мишка Гришин?
— Да так… Знакомый… Ты, Павел Михалыч, поколдуй (хлопнул по папке). Колодцы эти мы, пожалуй, и без немцев, а? Валюта…
— Контракт, Николай Степаныч… Все равно — платить…
— То-то, что все равно… А хочется без них, а? Тебе хочется без них?
Павел Кордин вздохнул. Баранов снова прихлопнул папку:
— А где похоронили, не знаешь?
— В Крыму, наверно… Николай Степанович, был у меня однокашник еще до революции… Рыбин… А что, если это тот самый Рыбин — академик? Он бы нам сейчас очень пригодился…
— Ну-ну-ну, — заинтересовался Баранов, — за спрос денег не берут! Дай-ка ему телеграмму! Так и так, если вы тот самый Рыбин — скажите, а если нет — прощения просим… Нам такой человек в Москве позарез нужен! А вдруг — тот? Ты как с ним — ладил?
— Будто бы ладил…
— Бей телеграмму!
— Ну, в телеграмме многого не скажешь…
— А ты скажи, скажи, Павел Михайлович… Он же знает, что план дают, а обеспечение — сам доставай…
— Да погоди… Может быть, это — не тот Рыбин…
— Как это не тот, — осерчал Баранов, — как это может быть не тот на четвертом году пятилетки?!
Через три дня из Москвы пришла странная, на правительственном бланке депеша: «Поп восклицательный приезжай жду Рыбин»,
52
Павел Кордин ехал в Москву с Ольгой
