Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
И вдруг, переменившись лицом так, что нос сделался пуговичным, Мануильский прижал растопыренную ладонь к сердцу:
— «Георгий Константинович… Мы стараемся… Но конверторы требуют футировки… Чего не требуют чайники… Наш опыт невелик…»
Мануильский изображал какого-то красного директора.
Нос Мануильского снова наморщился, рука нетерпеливо метнулась:
— «У пролетариата тоже не было опыта! Это — саботаж! Советский рабочий спешит строить социализм! А вы его держите лишних четыре минуты!»
Испуганное лицо:
— «Георгий Константинович… Мы доведем… Мы сделаем лучше, чем «дженерал электрик»…»
— «Не надо лучше, слушай! Не надо! Покамест такой сделай! Я к тебе сегодня вечером чай приеду пить! Из советского чайника! На часах проверю!»
Кто был с пуговичным носом — ни Краузе, ни Юлия Семеновна не знали, но видели его. Орджоникидзе они узнали точно. И смеялись от радости узнавания. Мануильский был великий лицедей.
В этот вечер он был в ударе.
Чай пили в подстаканниках. Дмитрий Захарович придерживал ложечку указательным пальцем — черенок упирался в бритую смуглую щеку.
— А Кобу можете? — слезясь от смеха, спросила Юлия Семеновна.
Мануильский поставил подстаканник на клеенку и сказал серьезно, даже мрачновато:
— У него особенный юмор… Я бы сказал — народный, смекалистый… Это человек удивительный. Конечно, чтобы передать его характер, нужен артист, не дилетант… Зиновьев весь внешне… Да и Калинин… А Сталин — это…
Мануильский поджал губы.
Смех пропал. Ни Краузе, ни Юлии Семеновне почему-то больше не хотелось лицедейства.
Вдруг Мануильский невесело хохотнул:
— Да… Юмор у него — смекалистый… В прошлом ищу мы с ним ехали в одном литере… В Сочи… Он вот так же заставлял меня кривляться всю ночь — и смеялся от души. Особенно ему нравился Калинин (Мануильский затряс воображаемой бородкой). А потом вдруг говорит — меня изобрази. И смотрит — как он умеет — с хитрецой… Я не помню — сказал несколько слов… Он пришел в восторг и стал хлопать меня по спине.
— И что вы думаете? — отхлебнул чаю Дмитрий Захарович. — Он отшутился весьма оригинально!..
Дмитрий Захарович рассмеялся, предвкушая удовольствие слушателей.
— Просыпаюсь утром, представьте — тишина… Колеса не стучат… Неужели приехали? Который час? Смотрю на часы и ничего не понимаю! Поднял штору — за окном какой-то пустырь, склады и возле ржавых рельсов привязана коза… Я — в дверь — проводнику: что это за коза такая?
Дмитрий Захарович далее показывал в лицах, как было дело. Себя никак не представлял, зато проводника предъявил со всем артистизмом — умного, толстого и усатого (усы вмиг изобразил, проведя тылом ладони под носом).
— Это, должно быть, стрелочникова коза…
Юлия Семеновна рассмеялась — проводник получился смешной.
Мануильский продолжал:
— А почему мы не едем?
— Потому что стоим.
— Где?
— В тупике поставлены, на станции Батайск.
— И надолго?
— Неизвестно. Литерный ушел по назначению, а наш вагон — в тупик! Вы крепко спали, не слышали!
Дмитрий Захарович изобразил страшный испуг, выкатив глаза. Карл Яковлевич улыбчиво кашлянул:
— Значит, вас поставили в тупик?
— Да! — воскликнул Мануильский. — И в прямом и и переносном смысле! Проводник подает мне пакет — от товарища Сталина, говорит. А в пакете — записка: «Я тоже пошутил» — и подпись. Записка у меня хранится!
— Прекрасная шутка, — засмеялся Краузе.
— Разумеется! Я послал проводника к начальнику станции, и нас прицепили к проходящему поезду! Но шутка не кончилась! В Сочи Сталин спросил меня совершенно серьезно: «Где это я вас видел? А! Вспомнил! Мы с вами ехали в одном поезде!»
Дмитрий Захарович сказал это четко, без всякого акцента, даже нелогично правильно. И засмеялся.
— Да, — улыбнулся Краузе, переглянувшись с женою, — он деловой человек…
54
Лундберг оказался бесстрашен. Он ездил нелегально из Германии в СССР, и было совершенно непонятно, кто за ним стоит и чьи тайные задания он выполняет.
А Лундберг не выполнял ничьих заданий. Он присматривался к происходящему открытыми глазами, лишенными идеологических окуляров.
Карл Краузе понимал его все меньше и меньше.
Адольф Шикльгрубер вытеснил Карла Краузе из Германии. Шесть лет назад, когда заграничные паспорта выдавали сонные, глуповатые чиновники, не интересуясь политическими убеждениями господ путешественников, Германия была понятной и ясной. Карл Краузе, функционер Коминтерна, член Центрального Комитета Германской компартии — самой мощной и влиятельной компартии капиталистических стран — уезжал в Москву и увозил с собою твердую уверенность. Социализм витал над доками Гамбурга, над рабочими кварталами Веддинга — Красного Веддинга, — способного в два часа поднять забастовку, остановить заводы, застопорить транспорт. Шахтеры Рура готовы были сбросить со своих плеч ненавистный груз эксплуатации…
В прошлом году Лундберг тоже приезжал, и они с Карлом Краузе ходили в театр Мейерхольда.
У Мейерхольда тогда ставили пьесу о немецком инженере, который страдает от того, что не может найти работу. Спектакль как бы объяснял зрителям: пока Германией правит буржуазия, трудящимся нечего ждать перемен к лучшему. Поэтому пролетариат должен свергнуть власть капиталистов.
Германский посол демонстративно покинул театр,
Но Лундберг, когда посол поднялся, отдуваясь от дипломатического негодования, наклонился к Карлу Краузе:
— Напрасно он уходит… Через полгода бедняга инженер получит в Германии работу… Я думаю, эту пьесу будут ставить в немецких театрах — как плохо было при социал-демократах и как хорошо стало при наци…
— При каких наци?
— Карл, через полгода немецкий народ проведет к власти нацистов… Это видят все, кроме коммунистической партии… Она слушает только Москву, закрывая глаза на то, что делается в Берлине.
Это было в конце тридцать второго года, когда Лундберг с Карлом Краузе были у Мейерхольда (Юлия Семеновна не пошла). Мейерхольд, яркая достопримечательность Москвы, не мог быть пропущен театралом Лундбергом.
Карл Краузе расстался с гостем хладно: многие, очень многие немецкие коммунисты, которые на самом деле являются скрытыми социал-демократами, капитулируют перед нацистами, отводя рабочий класс от борьбы.
Но вот, в конце тридцать третьего года, когда Гитлер уже был у власти, Лундберг появился снова.
События, прошедшие за это время, ошеломили Карла Краузе: девяносто процентов немцев избрали Шикльгрубера! Именно — избрали! Сколько же среди них было вчерашних коммунистов? Что же произошло?
Но Лундберг не хвастал тем, что предсказания его сбылись. Он печалился.
Говорили по-немецки.
— Разумнее сделать Круппа национал-социалистом, чем отнимать у него заводы и сажать в управляющие какого-нибудь безграмотного фанатика…
— Тем более, — с горькой иронией кивнул Карл Краузе, — нацисты пришли к власти на деньги этого Круппа…
— Ах, милый Карл, — печально улыбнулся Лундберг, — что значит — на деньги Круппа? И как вообще можно прийти к власти на чьи-нибудь деньги? Нацистов выбрал народ… Мы
