Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Берги всегда тяготели дружбою к чиновникам крамольных ведомств — финансов, имуществ, земледелия, торговли, промышленности… Эти ведомства несли крамолу в самом своем естестве: они касались истины жизни, они ведали подлинную Россию, они пытались обрамить огромную страну правопорядком, который исключил бы наконец державный произвол. Капитализм, столь чуждый российскому управлению, проникал в это управление через эти ведомства.
Среди чиновников именно этих ведомств находили укрытие и поддержку польские повстанцы шестидесятых годов.
Старый Аркадий Берг находился в близкой дружбе с вице-директором департамента сборов Огрызкой, попавшим на каторгу за поляков. Сам Берг (дед Юлии Семеновны) избежал Сибири лишь потому, что не служил.
Ведомства эти почитались красными. Красным был также директор департамента окладных сборов Рихтер и вице-директор его Ковалевский.
Владимир Иванович Ковалевский перешел от Аркадия Берга к Семену как бы в наследство фамильной дружбы. В юности он укрывал террориста Нечаева, за что два года ждал з Петропавловской крепости суда, впрочем, оправдавшего его. Министерство внутренних дел воевало с Владимиром Ивановичем всю его карьеру. Знаменитый Витте, мало кого признававший, почитал Ковалевского одним из тех немногих, кто мог бы принести великую пользу России, кабы не мешала власть.
Прошлое, в котором жили отец, мама, сестра, Коршунов, Павел, приятели отца, — погибло, умерло уже давно. Но в последние годы, особенно почему-то после рождения Лауры, прошлое это вдруг стало оживать заново и умирать заново в который раз.
Прошлое вспыхивало и умирало, как Павел, который появлялся и исчезал отторгнутый, но — живой.
Это было одиночество. Одиночество звало, вопило о помощи. Юлия Семеновна не понимала этого. Смерть Ковалевского неожиданно оказалась очередной гибелью прошлого.
Юлия Семеновна ухватилась памятью за свое детство, но ничего не могла наскрести.
Спасительная пустота оберегала ее от деталей. Она ничего не знала, потому что не желала знать. Детали — цепкие корни роковых сомнений — не питали ее воображения. Удалось ли Владимиру Ивановичу увидеть в досягаемом будущем осуществление своих надежд?
Об этом она не думала. Она думала о том, что никаких сомнений в истинности своей собственной жизни не может быть, потому что даже такие верные слуги капитализма, как этот перешедший на сторону народа старик, порвали с тем самым прошлым, с которым порвала и она. Отец не порвал, Коршунов не порвал, а Ковалевский порвал.
Так она думала, так хотела думать, так заставляла себя думать, гася в себе опасный вопрос, который тлел в ней уже давно, неожиданно вспыхивая: правильно ли? Вопрос этот теплился прочно, она чувствовала: не избавиться, не погасить.
Она гнала от себя этот страшный вопрос, о котором никто не должен был даже подозревать, как гнала Павла, опасаясь, трепеща от ощущения сладостной надежды: не отгонит!
И радуясь этому в глубокой глубине своей души.
57
Вечером двадцать девятого ноября тысяча девятьсот тридцать четвертого года в Москве мела поземка, закручивая сугробы.
Трамвай шел по Мясницкой, шел небыстро, сквозь налетающие на него из ниоткуда крупные снежинки.
Приближалась полночь. В трамвае было пусто, деревянный настил был мокр и мерзко холоден на вид. Вожатый позванивал, хотя никто не перебегал улицу.
Впрочем, возле бывшего магазина Высоцкого сцепились колесами два лихача на дутиках — можно было уже ездить на санях.
Трамвай лениво остановился. Вожатый незло давил на педаль звонка.
Ночь навалилась на Москву. В свете трамвайных огней клубились снежинки. Лихачи лаялись, растаскивая свои мокрые заснеженные экипажи.
В остановившийся трамвай вскочил невысокий человек с портфелем и в заснеженной шапке. Он потопал ногами, стряхивая снег, глянул на ручные часы и недовольно сказал вожатому:
— Чего стоим?
— Не видишь, что ли? — сказал вожатый, кивнув подбородком на лихачей. — Это они до утра не расцепятся…
Человек сунул вожатому портфель:
— Держи! Отвечаешь головой.
И, соскочив с трамвая, кинулся к сцепленным экипажам.
— Ну! — закричал он седокам, прятавшимся под мокрыми навесами. — Так и будете сидеть?! Ну-ка, вылезайте!
Седоки, видимо, возражали. Человек крикнула
— Я вам потом скажу, кто я такой!
Когда он вернулся в вагон, Юлия Семеновна узнала его:
— Здравствуйте, товарищ Мережко…
Он резко глянул на нее, подумал и расплылся в улыбке:
— Юлия Семеновна! Вот уж действительно неожиданно!
— Вы — домой?
— В Питер! Если не опоздаю на поезд.
— Что же вам машину не дали?
— Дали! Серго дал! И представьте себе — испортилась! Если у самого наркома тяжелой промышленности портится автомобиль — грош нам всем цена!
И он весело расхохотался.
— И как с легкой промышленностью? — улыбнулась она вызывающе.
Мережко вспыхнул, азиатские щелки его глаз сверкнули. Глаза эти показались Юлии Семеновне более узкими, чем были. Потолстел он, что ли?
Мережко спросил глухо и даже ревниво:
— Куда вы, глядя на ночь? Домой?
— Нет. Заболела подруга. Еду дежурить.
— Ну… И Краузе отпустил вас?
Она смотрела на него, куражась:
— Разумеется!
Мережко вздохнул и отвернулся.
Вожатый обернулся в вагон:
— Трамвай на Басманную.
— Тьфу ты, черт! — воскликнул Мережко. — Теперь уж точно опоздал!
И,соскочив, крикнул:
— Приезжайте в Питер, Юлия Семеновна! Увидите кое-что!
Он исчез, но из метели донесся дружелюбный смех:
— Лег-ку-ю про-мыш-лен-ность!
Юлия Семеновна вспыхнула и глянула на часы. Было без пятнадцати двенадцать. Стрела уходила через десять минут. «Не успеет», — подумала она и усмехнулась досадливо — ей не хотелось, чтобы он ночевал не в поезде…
Больше они не увидятся…
Тридцать пятый год
58
Смерть Кирова всколыхнула государство. Выяснилось вдруг, что был он любимец партии и враги народа расправились с ним именно за это.
Коба немедленно, даже как-то поспешно приехал в Ленинград, и сразу стало известно, будто сказал он рыдающим путиловским рабочим, которые собирались хоронить своего вождя на Марсовом поле:
— Уберечь не смогли и хоронить не будете!
И поцеловал в губы Кирова, лежащего в гробу.
В школах, на заводах, в конторах, на улицах, на вокзалах сразу появились наскоро писанные сухой кистью полупрофильные портреты улыбающегося Кирова.
Ленинградского вождя застрелил какой-то Николаев — то ли сумасшедший, то ли проходимец. Пошли слухи, будто стрелял он из ревности. Слухи эти удручали: какая может быть ревность к секретарю обкома? Тут не ревность, тут кто-то явно отводит в сторону от сути. Ревность — мелкобуржуазное чувство, раз и навсегда исключенное из жизни размахом революции, строительством социализма, классовой борьбою, — была приплетена не случайно. Не для того ли, чтобы опорочить кристально
