Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Выяснилось, что с этим подонком Николаевым дружил Иван Котолынов — бывший член ЦК ВЛКСМ, бывший секретарь обкома комсомола. А когда он был секретарем? А был он секретарем при Зиновьеве! Вот куда ведет дорожка! Зверское убийство любимца партии, оказывается, было сигналом для контрреволюции.

Но чекисты не дремали, недаром ОГПУ было преобразовано в Народный комиссариат внутренних дел, недаром весь народ с ликованием встретил эту своевременную меру партии. Партию нельзя было застать врасплох.

Партия была всегда великодушна. Ведь еще года не прошло, как на XVII съезде, на съезде Победителей, Центральный Комитет, а точнее сказать, сам товарищ Сталин разрешил выступить Зиновьеву и Каменеву, которые всегда явно и тайно противопоставляли себя генеральной линии ВКП(б). И они выступали и провозглашали здравицы товарищу Сталину, который терпел их лживые слова.

Но вот все открылось. Ревность? Какая же тут ревность, когда готовился организованный кровавый контрреволюционный переворот! И Сергей Миронович Киров, любимец партии, — первая его жертва.

И действительно — через три дня после злодейского убийства в Ленинграде судья товарищ Матулевич приговорил к смертной казни тридцать семь белогвардейцев, подготавливавших переворот. А еще через девять дней товарищ Ульрих в Киеве приговорил к справедливой смертной казни двадцать восемь контрреволюционеров.

Митинги гремели гневом, требованием беспощадной мести врагам народа. И враги назывались громко, поименно. Народный комиссар внутренних дел товарищ Ягода получал тысячи резолюций, в которых народ требовал казни предателей и называл имена Зиновьева и Каменева, Но законность есть законность. Товарищ Ягода сообщил всенародно:

— НКВД, не имея достаточных оснований для предания суду Зиновьева, Каменева, Залуцкого и Сафарова, передает их дело в особое совещание на предмет административной высылки.

Опять — высылка? Троцкого тоже высылали. До каких пор с ними нянчиться? А если и высылать, так всех в одно место — в «могилевскую губернию»!

Новый тысяча девятьсот тридцать пятый год встречен был жаркой надеждой: это будет год полного истребления врагов народа! Народ чувствовал это, и чувства его сбылись. Пятнадцатого января состоялся наконец процесс Зиновьева, Каменева, Бакаева, Евдокимова, которые оказывали поддержку котолыновскому ленинградскому центру. Котолынова на процессе не было, да он никого уже и не занимал. Зато Зиновьеву дали десять лет, Каменеву — пять (мало!), Евдокимову и Бакаеву — по восемь. Это было справедливо.

Шестнадцатого января, в день приговора, товарищ Енукидзе почему-то раскаивался в «Правде». Он признавал свои ошибки: искажал в энциклопедии историю грузинского большевистского движения. Значит, и он? А ведь тоже — грузин. Как же он посмел искажать историю грузинского большевистского движения, давшего миру Сталина?

Двадцать шестого января партию постигла новая тяжелая утрата: умер на боевом посту председатель Госплана товарищ Куйбышев. Смерть эта, конечно, не шла вровень со смертью незабвенного Сергея Мироновича Кирова, да и разговоры о ней утихли как-то враз, едва возникнув. Надо было переходить к очередным задачам.

Выяснилось постепенно, что партия не дремала. В прошлом году, оказывается, уже вышел закон о расстреле за попытку бегства за границу и о тюрьме всем членам семьи такого преступника. Это была мера справедливая: кто, кроме врагов народа, вздумает бежать из Советской страны?

Седьмого марта явилось новое справедливое указание: изъять из библиотек книжки Троцкого, Зиновьева и Каменева. Книжки эти увозили на бумажные фабрики — переплавлять. Имена предателей необходимо было заматывать, вырезать — так объясняли учителя в школах. Дети становились борцами за чистоту идей. Партия доверяла им. Она давно считала их взрослыми и сознательными. Седьмого апреля вышел закон о распространении смертной казни на граждан, которым к моменту преступления исполнилось двенадцать лет. Дети становились полноправными борцами классовых битв.

Девятнадцатого мая Центральный Комитет в закрытом письме, содержание которого стало известным всем, указывал первичным партийным организациям беспощадно выявлять врагов партии и рабочего класса.

Враги народа окопались всюду. Они прикрывались фальшивыми фразами, загораживались своими старыми заслугами, открещивались, врали, кощунственно заявляли о знакомстве с Лениным и Сталиным. Но народ им не перил. И партия, как всегда, облегчала задачу народа в его борьбе. Двадцать шестого мая было распущено Общество старых большевиков.

Народ выдержал бой с врагами народа. Победы социализма были очевидны. Планировался богатый колхозный урожай…

59

Почему смертная казнь с двенадцати? Юлия Семеновна пыталась объяснить необъяснимое. Надо спросить Карла. Но мысль эта — спросить Карла — ужаснула ее. Она сказала Карлу, что Кирова убил Коба. Она сказала это как брякнула, прозрев или легкомысленно ослабив над собою контроль. Но она сказала то, что подумала. И это было страшно.

Карл на митинге требовал жестокой революционной кары врагам советского народа. Она глянула ему в глаза, он понял и сказал:

— Юля, даже если это так — это нужно, это необходимо для победы социализма!

Он говорил убежденно, округлив глаза, и она знала, что он говорит искренне, так же искренне, как разносил Гитлера за «ночь длинных ножей», когда Гитлер зарезал своего ближайшего соратника Рема. Но почему она сама подумала сейчас о кровавой оргии немецких фашистов? Она не хотела знать, почему так подумала. Подумала — и все. Ее как-то странно успокаивало то, что Карл так не подумал. Карл не связывал событий. Она связала. Ей не было страшно от того, что она их связала. Да они — события эти — и не связывались! Шикльгрубер был нацист, бандит, он и не скрывал этого, пытаясь вовлечь в свою банду как можно больше немецких олухов. Он резал таких же бандитов, как он сам. Что было общего между этой резней и борьбой за построение истинного социализма в единственной стране, истинном государстве рабочих и крестьян? Что может быть общего между уголовщиной, изложенной в «Майн Кампф» и научным марксизмом? Она не читала «Майн Кампф», ей рассказывал об этой книжонке Карл. Он сказал, что Шикльгрубер — уголовник, хам, невежда, да еще и психически ненормальный. И цитировал, задыхаясь гневом. Нет, «ночь длинных ножей» возникла в ее воображении по все тому же неизжитому, враждебному рабочим и крестьянам интеллигентскому свойству сопоставлять несопоставимое.

Но — почему с двенадцати лег? Этот вопрос казался ей уместным: она ведь была мать. Почему — с двенадцати? Кому из детей — двенадцать? Светлане или Васе? Ужас вспыхнул в ней: почему она подумала о его детях? Глупости! Он, разумеется, выше личных соображений. Как можно было подумать, что он устанавливал этот закон, имея в виду своих детей?

И вдруг — Ваничке уже исполнилось двенадцать! Но почему двенадцать? Ах, вот что! Двенадцать лет было, кажется, этому мальчику, знаменитому пионеру Павлику Морозову. Двенадцать лет ему было,