Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
— Степа! — строго сказала Клавдия Степановна, — Не выражайся… Тут — женщины…
Баранов не обратил внимания:
— Не умеют? Научим! Я сам буду ходить по квартирам — учить воду сливать!
Когда Барановы ушли, Ольга Петровна и Павел Кор-дин остались сидеть за столом.
— Вы устали? — спросил Павел Кордин.
— Я?! — встрепенулась она. — Нет…
Вопрос был ненужный, это они чувствовали оба, но оба чувствовали, что нужно, необходимо говорить о чем-нибудь, потому что ни он, ни она не смеют коснуться друг друга.
— Оленька, — сказал Павел Кордин.
— Что?!
Она переспрашивала, как вздрагивала.
— Ничего… Я подумал — у меня дурацкое, глупое имя…
Она неожиданно рассмеялась:
— Вы знаете, я — тоже! Я очень хочу назвать вас как-нибудь так… Но — совестно… Правда! Даже выговорим. не могу.
Павел Кордин почувствовал странное облегчение:
— Ужасно глупо! Пава, Павлуша, Паша…
Ольга Петровна всплеснула ладошками, смеясь:
— А как вас называли (вдруг осеклась) в детстве?
Он понял, почему она осеклась, сказал улыбаясь:
— Меня называли всегда — Павел… (Посмотрел в зеленые посветлевшие глаза.) А в детстве — Поп!
Она не отвела глаз:
— Поп?! Почему?
— Не знаю. В гимназии. И — вообразите (он оживился, радуясь, что говорит необходимый сейчас им обоим вздор) — в высшем техническом тоже — Поп!
Ольга Петровна смеялась, как будто он рассказывает что-то смешное, очень смешное, как будто предвкушала, что дальше будет еще смешнее.
— А в Лемберге, — счастливо болтал Павел Кордин, — вообще вздор! Кто-то назвал меня Ксендз!
Он ждал, что она расхохочется и захлопает в ладоши, но Ольга Петровна вдруг погрустнела, поднялась, подошла к нему, положила руки на его плечи и печально, так печально, что он уже ощутил, как сжалось сердце, сказала:
— Бедненький…
Он нерешительно, как бы опасаясь спугнуть ее руки, прикрыл их ладонями. Вздор, которым он защищался сам не зная от чего, уже не лез в голову.
Они так и остались — на вы — до конца их недолгой жизни.
Тридцать первый год
47
Деревенские все прибывали и прибывали в Евдокимовку.
Нужно было кормить прорву бывших крестьян, которые вчера еще кормились сами.
Неумелые, ничем не связанные с заводом, они то запружали приворотную площадку, то исчезали. То толкись в в цехах, принятые на временную работу, то исчезали, даже не беря расчета. Новая толпа напуганных, бес-понятливых людей, согнанных с земли, снова скучивалась у ворот.
За прокатным цехом, за железнодорожной веткой лепились одна к другой землянки, один к другому бараки. Они лепились не как соты в правильном улье, а как осиные гнезда, слепленные невесть как и невесть из чего. Дымили ворованным коксом буржуйки, склепанные из обрезков, вырезанные из труб, сложенные из футировочного огнеупора.
Соцгородок, вымечтанный Барановым и выстроенный незаконно, стоял одиноко, чуждо, как непричемный.
Старые, еще Коршуновские мастера ходили обособленно, ни с кем из новеньких не знаясь, брезгливо присматриваясь — что же будет на заводе, если обком приказал — делить пропитание всем трудящимся поровну, по едокам, ибо все трудящиеся массы с энтузиазмом строят социализм в отсталой аграрной стране.
Голод подкатывался к заводу.
Но страна не дремала. Весь мир должен был увидеть, что только коллективизация дает народу пропитание. В ставропольской степи выстроили совхоз «Гигант», чтобы показать всему миру — что такое коллективизация и высшая ее форма — государственное сельское хозяйство. Совхозу положили давать неслыханный урожай и для такой причины свозили под его вывеску хлеб, отобранный в прочих местах. Слухи об этом бродили по заводу, и Баранов бесился, когда ему докладывали, о чем говорят в землянках. Но бесись не бесись, сам Баранов слышал в Москве от зернотрестовских людей, будто Герчиков сказал товарищу Сталину:
— Наши люди ломают иностранную технику!
Товарищ Сталин слушал, кивнул:
— Наши люди ломают иностранную технику? Пусть ломают. Новую купим.
Как было понимать такой разговор, Баранов не знал.
В конце июня на совещании хозяйственников товарищ Сталин объявил шесть условий построения социализма. Условия эти окрылили Баранова. Вернувшись из Москвы, он ликовал:
— Смотри, Павел Михайлович! Первое: организованно набирать рабочую силу в порядке договоров с колхозами! Ну, это обкому просто поддых! Факт! Гонят сюда всякую шпану! Они молотка живого не видели! Вот сказано: механизировать труд! С кем я его буду механизировать? Вот смотри — второе: ликвидировать текучесть рабочей силы, уничтожить уравниловку, правильно организовать зарплату, улучшить бытовые условия работы! Ну?! Да я теперь обком по стене размажу, сволочи! Дальше слушан, третье: ликвидировать обезличку, улучшить организацию труда, правильно расставить силы на предприятии…
Павел Кордин слушал, пытаясь вникнуть в причину барановского восторга. Он не мог понять — почему эти поверхностные, пустые лозунги так воодушевляют Баранова — неглупого парня, который не желает видеть, а страждет верить.
Баранов шелестел своими записями:
— Смотри, Павел Михайлович! Вот прямо про тебя сказано: использовать старых опытных инженеров! Я теперь спецеедам печенки отобью! Гэпэушникам — амба! Пусть попробуют у меня хоть одного старого инженера взять!
Процесс «Промпартии», закончившийся в конце прошлого года, не давал покоя красному директору — а ну снова обнаружатся враги социализма среди спецов? Баранов, конечно, понимал, что никаких врагов у него не имеется, но, с другой стороны, чувствовал он, что тут все дело в ГПУ, что ребята там постоянно перебирают, нагоняя страха на спецов.
— Да, — сказал Павел Кордин, — для производства было бы полезно, чтобы не придумали новой «Промпартии»…
— Так что же, по-твоему, «Промпартия» выдумка?
— Не знаю, Николай Степанович, я ничего не знаю… Знаю только, что заменили расстрел десятью годами — и обрадовался… Хорошие инженеры… Рамзин — котельщик выдающийся… А котельное хозяйство у нас, сам знаешь, какое… Возможно, Орджоникидзе или Куйбышев уговорили Сталина…
— Вот! Видишь? Значит, Сталин понимает! Факт — понимает!
В пятом пункте своих условий товарищ Сталин требовал изменить отношение к инженерно-техническим силам старой школы, проявлять к ним побольше внимания и заботы.
— Видал?! — тыкал Баранов в свои записи. — Не боись, Павел Михайлович! Партия не даст в обиду честных людей! Видал? Соединим четвертое условие с пятым, чтобы у рабочего класса была собственная интеллигенция!.,
— Ну, что же… Давай соединим…
— Насмехаешься?
— Нет, Николай Степанович…
— А не насмехаешься, так — слушай! С соцгородком мы проскочили? Факт! Серго еще на декабрьском пленуме прямо сказал: не строить соцгородков! А мы уже — накося! Серго меня в угол прижал, взял за воротник и говорит: «До каких пор ты будешь действовать против
