Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
— Уже сказал…
Орджоникидзе двинулся дальше:
— Идем… Чего остановился?.. Говори, за что сидят?
— Золотуха.
— Богатые?
— Кольца у жен, серьги… А один и вовсе гол как сокол… Баба донесла…
— Жена? — оживился Орджоникидзе.
— Да нет…
— Ну и правильно! Пускай посидит — будет знать…
И снова замолчал. Баранов тоже шел молча.
У выхода Орджоникидзе сказал:
— Почему молчишь? Рассказывай дальше!
Баранов улыбнулся:
— Товарищ Серго! Ну — донос, понимаете? Написала, что он — Эйнем, а он — Кордин.
— А почему написала?
— Стерва, потому и написала! Шоколад, должно быть, вспомнила!
— А он ее — что? — любопытно округлил глаза Орджоникидзе.
— Не знаю. За ноги не держал.
— Надо держать! Ты — директор завода!
И рассмеялся.
— Мне бы хоть его, — попросил Баранов.
Орджоникидзе сбил смех:
— Что значит — хоть его? А остальные что — за дело сидят?
— Дело им лепят! — отчаянно воскликнул Баранов. — Пришивают! Жены уже кольца сдали, монограммы, а там — давай еще! А у меня — завод стоит!
Орджоникидзе неожиданно топнул сапогом, глаза побелели и выкатились:
— Не пойдем обедать! В ГПУ поедем!
46
Ольга Петровна стояла перед ним бледная, испуганная. Зеленые глаза ее потемнели. Руки она завела за спину, как маленькая девочка, нашалившая не в меру и ожидающая справедливого наказания.
— Какое счастье, — бормотала она, — какое счастье…
Слова эти никак не соответствовали ее виду.
— Ольга Петровна, — сказал Павел Кордин, — выходите за меня замуж…
— Да-да-да, — быстро закивала она лицом, и глаза ее еще больше потемнели испугом.
— Ольга Петровна, — повторил Павел Кордин, — вы понимаете меня?
— Да-да-да… Понимаю-понимаю… Но мы уедем, да? Мы уедем!
— Плевать!
— Нет-нет… Павел Михайлович… Они не прощают, они не прощают…
— Чего не прощают? Ольга Петровна, милая, что с вами?..
— Они не прощают счастья, Павел Михайлович… Счастья они не прощают… Господи!
И наконец отвела руки из-за спины и сложила ладони под подбородком.
Он взял ее кисти, обе сразу, пригнулся сколько мог и поднял их к губам. Он целовал ее руки молча, припрыгни глаза и прижимаясь к ним небритой щекою.
Они стояли так посреди волейбольной площадки, посреди соцгородка — длинный главный инженер и маленькая чертежница — он с тюрьмы явился, а она к нему — вот так-то, бесстыдно, лизаться, как непорядочная или, сказать, еще хуже…
Павел Кордин почувствовал, что на них смотрят:
— Пойдемте, Ольга Петровна! Плевать!
Едва они вошли в квартиру — к Павлу Кордину явился Баранов:
— Серго благодари, контра недорезанная!
И — по-медвежьи обниматься.
Ольга Петровна появилась из комнаты несмело, стесняясь своего появления.
— Это еще кто? — загремел Баранов.
— Это моя жена, — сказал Павел Кордин.
Баранов сделался необыкновенно серьезным:
— Тогда погоди… Погодите… Я за своей схожу… Свадьбу ладить будем… Чтоб крепко! Чтобы больше мне глупостей — ни-ни!
И замахал выставленным указательным пальцем перед носом Павла Кордина.
— Вы знаете, Павел Михайлович, я как будто живу в прозрачной клетке: всем до меня дело… И ничего нельзя сказать… Все воспринимается, как классовая борьба… Николай Степанович — искренен, но… Зачем ему эта свадьба?..
— Ольга Петровна, я так счастлив, что вы здесь, что готов перетерпеть и эту свадьбу…
Баранов принес две бутылки с красными сургучными головками. Столовое белое вино.
— Не пей! — провозгласил он с порога, подняв бутылки. — С пьяных глаз ты можешь обнять классового врага!
И рассмеялся зычно.
Вслед за Барановым появилась его жена Клавдия Ивановна — приземистая, ширококостная, молодая, стриженная по моде.
— Кланя, — сказал Баранов, — неси харчи на кухню… Идите, товарищи женщины, приготовьте закуску, а у нас тут разговор будет.
Ольга Петровна послушно пошла за директоршей.
— Ты хоть знаешь, как тебя Серго выручил? — спросил Баранов.
— Откуда же мне знать…
— Ну вот — видишь, не знаешь… А дело было так. Вбегает он к начальнику и без разговоров: «Ты почему моих людей держишь?» А тот: «Вы на меня не кричите!» — «Я на тебя не кричать, я тебя топтать буду! Мало тебе нэпманов? Мало тебе попов и венерологов? За инженеров взялся, сукин сын? Я тебя самого посажу!» Ну, и общем, так было дело…
— Да, — сказал Павел Кордин, — теперь Орджоникидзе поссорится с Менжинским…
— Почему это?!
— Потому что залез не в свое ведомство… А худо от этой ссоры будет тем, кого выпустили…
— Брось ты, Павел Михайлович, тебя не поймешь. Вытурят этого гэпэушника — и все!
— Не вытурят… Он нужнее инженеров…
— Нет, Павел Михайлович — либо ты дурной, либо я дурной. Чем он нужнее? Просвещаешь ты меня, просвещаешь, а голова моя все одно темная…
— Николай Степанович… Люди завистливы и мстительны…
— Брось ты эту агитацию! Это буржуазия завистливая и мстительная! Когда вас с Ивановским и Зобиным взяли — я подумал: не дай Бог, неужели недобор по «Промпартии»? А тебя — не по «Промпартии», а по бабьему доносу! А я ее выгнал сраной метлой, заразу! Не взяли же тебя по «Промпартии»?
— Мелкая сошка — потому и не взяли…
— Ну-ну! Мелкая сошка! Ты у Коршунова служил!
— Коршунов политикой не занимался. Имя его негромкое. Не Манташев и не Рябушинский. А Рябушинского в России всякий знает. И всякий поверит, что он через бывших своих инженеров вредительствует. Из Парижа…
Посуды у Павла Кордина не было — всего сковородка, тарелка и три граненых стакана. Клавдия Степановна как бы предвидела такое положение — принесла в своей кошелке четыре эмалированных мисочки и четыре кружки ростовского завода:
— Это вам на обзаведение… Ничего, обживетесь… Вы, Ольга Петровна, о муже заботьтесь… Они у нас как проклятые — ни дня ни ночи… Тут у вас все под рукою — квартира все же, не барак… Серго велел моему перебираться в дом, а Степа упирается… И опять же — рожу я, как с дитем быть? Я уже на третьем месяце — чисто…
Ольга Петровна слушала директоршу и думала, как хочется этой простой женщине перебраться в новую квартиру, в такую, в которой она никогда прежде не жила и само пребывание в которой возвышает в собственных глазах. И еще она думала, как Клавдия Степановна, Кланя, обставит эту квартиру по своему вкусу и повесит занавески, почему-то непременно клетчатые, которые она видела в каком-то доме.
Клавдия Степановна принесла в своей кошелке не только посуду на обзаведение. Она еще принесла кусок старого сала и высокий эмалированный жбан с солеными огурцами.
Они внесли пищу в тот момент, когда Баранов ругал профсоюз:
— Барские замашки! Постановление, слышишь? Ввиду недостатка сознательности профсоюз постановляет выстроить сортиры по двенадцать очков — мужские и женские! Это при соцгородке! Да я им голову
