Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев
Баранов счастливо смеялся, рассказывая.
Павел Кордин все никак не мог уяснить тождество товарища Сталина с кутаисским курфюрстом Гогоберидзе, которому он до сих пор должен двадцать пять рублей царскими деньгами.
— Был у меня приятель студенческих лет, — начал было Павел Кордин и вдруг ощутил страх — ознобление. Нет! Нельзя об этом рассказывать! Никому. Никогда.
— Приятель — ладно! — отмахнулся Баранов. — Мы с тобой думали-думали, а он раз — и в точку!
Энтузиазм Баранова расплескался по страницам газет, на полотнищах кумача, в речах на митингах:
— Реализовать шесть условий товарища Сталина!
— Перестроить работу на основе шести условий товарища Сталина!
— Проверять выполнение шести условий!
— Шесть условий — знамя победы!
В ста верстах от Евдокимовки появился колхоз имени Шести условий товарища Сталина…
48
Говорили, Кобе принесли достоверный макет центра — Красную площадь с ювелирно сделанными объектами — Василием Блаженным величиною с торт, Историческим музеем, Лобным местом.
Должно быть, Кобе нравился макет. И еще нравилось ему, что объекты были съемными, как шахматные фигуры, можно было двигать их по площади куда угодно, и эта возможность соответствовала Кобиному представлению о бытии, его весьма конкретному воображению. Он расхаживал вокруг макета, как вокруг бильярдного стола, а члены комиссии смотрели на работу макетчиков, любуясь этой замечательной игрушкой.
Коба дымил, поглядывая, думал. Все томились.
Член комиссии Клим одернул суконную гимнастерку, сказал высоким голосом:
— Трудно будет с проходом демонстраций. Церковь эта делит поток надвое. Если мы решили проводить демонстрации отсюда сюда (показал от Тверской на Замоскворечье), будет мешать…
И, как кеглю, за голову поднял Василия Блаженного.
Члены комиссии из архитекторов опустили глаза, сглотнув ужас, давясь им, пытаясь не показать, что проглотили. А Клим держал на весу игрушку, рассматривая, что получится.
И вдруг Коба, расхаживая, не глядя на самовольна, сказал тихо, сквозь зубы, цокнув в зубах черенком трубки:
— Постав на мэсто…
Пыль взорванного храма Христа Спасителя еще не осела за эти дни, миражила, желтила небо.
49
Лапидус приехал в Москву, в Наркомтяжпром. Надо было добывать вентиляционные рукава.
Заведующий шахтой договорился в тресте, что пошлет своего человека наудачу.
Лапидус приехал с Катей.
Настя бросилась к Кате и заплакала.
— Ну чего ты, чего ты? — гладила ее по голове Катя.
— Ой, Катечка, — причитала Настя, — ой, Катечка…
— Тебе что, плохо здесь? — спросила Катя.
Настя быстро замотала головою, разбрызгивая слезы.
— Ну, а чего плачешь? Смотри, как ты выросла, поправилась — совсем барышня…
Теперь Настя замотала головою вверх-вниз и тоже быстро. И вдруг слезы у нее просохли, и она улыбнулась:
— Катечка! Я уже в третью группу хожу!
— Вот видишь, как хорошо! Дома кто-нибудь есть?
— Никого! Лаурочка спыть, Ваничка побижав гуляты, дядя поихалы куды-сь, а тетя зараз придуть.
Настя действительно училась в третьей группе. Случилось это странно. Юлия Семеновна условилась с директором школы о том, что девочку проэкзаменуют, и она с Ваней будет учиться вместе. Но учительница, которой было поручено выяснить Настины знания, сочла, что девочка вполне подготовлена для третьей группы. Она хорошо читала и считала.
Так Настя обогнала Ивана, который, впрочем, воспринял это весьма равнодушно.
— Юлия Семеновна, — сказал Лапидус, — я не знаю, как сказать Насте. Богдан жив… Он — в Магнитогорске.
— Боже мой! А остальные?
— О них ничего не известно…
— А как вы узнали о Богдане?
Лапидус пожал плечом:
— По фотографии в газете. Он — ударник Магнитостроя. Я узнал его.
— Но может быть, вы ошиблись? Какая у него фамилия?
— Обыкновенная. Горпиненко.
Лапидус не сказал, что кроме Богдана Горпиненки он узнал на фотографии Миколу Ланового. Микола Лановой был прораб. Как он сделал карьеру, Лапидус не знал, а потому предпочитал вообще не говорить о нем.
Лапидус не знал, что Лановой писал в своей анкете — сын придорожного кузнеца (это роднило Ланового с рабочим классом). Не знал также Лапидус, что в Магнитогорске Ланового называли зверем за его жестокость к прибывающим на стройку крестьянам. Но именно эта жестокость рисовала Ланового в глазах начальства твердым руководителем, у которого всегда в порядке выполнение и перевыполнение плана. Лапидус догадывался, что Лановой пригрел Богдана, как двоюродного брата, но не знал, что Лановой сказал Богдану: будешь слушаться — будешь жить, будешь умничать — сгною…
— Так, может быть, ему написать? — неуверенно спросила Юлия Семеновна.
— Что вы ему напишете? Не нужно… Может быть, ему повезло, никто не знает, что он — из раскулаченных.
— Не думаю… Мне кажется, на этих стройках для раскулаченных, которые осознали свою вину и хорошо работают, — делают льготу…
— Возможно… Может быть, он осознал свою вину… Но лучше — не пишите… И Насте, по-моему, ничего говорить не надо…
— Насте — конечно!
— Ну, как она? — усмехнулся Лапидус. — Вы ею довольны?
— Очень! — четко сказала Юлия Семеновна. — Превосходная девочка! Я думаю, из нее будет толк! Конечно, ей необходимо избрать какую-нибудь специальность… Ну, рассказывайте, как ваши дела?
Лапидус пожал плечом:
— Катя хочет быть врачом.
— Ну, конечно! — воскликнула Юлия Семеновна, — Вы уже учитесь?
— Я пока в поликлинике на шахте семнадцать-бис, медсестрой… Мне Исаак говорит, нетрудно будет поступить как рабочей молодежи.
— Несомненно! — сказала Юлия Семеновна. — И не теряйте времени! Стране нужны врачи. Сколько вам лет, Катя?
— Так уже двадцать три…
— Пустяки! Вы окончите институт через пять лет! А если ударными темпами, то и через четыре! Это очень хорошо, что вы решили стать врачом! Исаак Израйлевич, ваша жена будет специалистом, вы должны радоваться! Как ваше здоровье? Кашляете?
— Как придется, — сказал Лапидус.
— Где вы теперь служите?
— Теперь? — переспросил Лапидус. — Теперь — в Снежнянантраците…
Он глянул исподлобья и добавил:
— У меня были неприятности… Но все обошлось…
— Какие неприятности?
— Я знаю? За этот «фордзон»… За пособничество классовому врагу…
— Трактор вы получили на законном основании, — опустила глаза Юлия Семеновна.
— Да, да… Но мне его вспоминают уже третий год.
— Исачок, — сказала Катя, — уже не вспоминают. Как мы на семнадцатую переехали — так не вспоминают.
— Позвольте! — воскликнула Юлия Семеновна. — Вы живете на шахте?
— А что? — спросил Лапидус.
— У вас же туберкулез!
— Туберкулез у меня всегда с собой, где бы я ни жил… Забыть его при переездах мне еще никогда не удавалось… Дело не в
