Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Ничего, ребятки, ничего…
— Мольшайт! — сердито крикнул Кинке и сильно, со злобой, ударил Валиади сапогом по коленке.
У Валиади подвернулась нога, он замолчал и пошел дальше, слегка прихрамывая. «Жалко, не знаю я по-немецки, — огорчился он, — хорошо бы выругать этого мрачного дурака… А что если по-нашему?»
И, никогда в жизни не ругавшийся, да и не умевший ругаться, он обернулся к конвойному и с удовольствием выпалил несколько бранных русских слов, о которых он только и знал, что они очень оскорбительны, но смысл их ему был туманен.
— Ну-ну! — удивленно проворчал немец. — Бешеная свинья!
В конце длинного ряда Валиади увидел горбатенькую и длинноволосого старика. Горбатенькая концом платка утирала слезы, а старик словно застыл, заледенел от страха. Видно было, как у него непроизвольно дергается нижняя челюсть.
— Вот вам, — проходя мимо него, усмехнулся Валиади, — ваше наисовершеннейшее…
— Мольшайт! — крикнул Кинке.
— Нет, он определенно сумасшедший, — заметил толстый солдат.
— Знаем мы их! — сказал Кинке. — Это такой народ. А молодец Фольбаум! — засмеялся он. — Догадался перед смертью оторвать у него пуговицу!
— От этого бедняге Фольбауму не легче, — сказал толстый. — Да и вдове его тоже, — со вздохом добавил он.
А Валиади шел и все старался вспомнить, где же он видел небритого старика. На башмаки налипли пудовые лепешки черной, жирной грязи, ноги скользили, болела ушибленная коленка… И еще думал Валиади, долго ли ему так идти, и зачем так далеко, когда можно было бы его застрелить и в яме.
Наконец ему велели остановиться. И тут он вдруг совершенно неожиданно и ясно вспомнил, кто был этот старик. Года два назад Валиади облюбовал для этюда дворик старой кирхи, в которой помещалась баптистская молельня. Сама кирха была неинтересна, хорош показался ему заросший сиренью дворик. Несколько раз ходил он туда писать цветущую сирень и однажды, так просто, из художнического любопытства, зашел в молельню. Там было скучно и голо. На длинных скамейках сидели какие-то унылые люди и такими же унылыми голосами пели плохие стихи. А впереди, как в плохоньком клубном зале, возвышалась небольшая эстрада, над которой висела полоска бязи с грязно-голубой надписью: «Бог — есть любовь». Когда кончили петь, на эстраду вышел старик с длинными волосами и начал скучно и длинно говорить что-то тоже очень унылое и скучное. Вчерашний назойливый утешитель и был тот самый старик из молельни.
В это время Валиади что-то сильно толкнуло в спину, мысль оборвалась, и он перестал жить.
Люди же, выстроенные на краю ямы, услышали сухой треск короткой автоматной очереди и увидели, как медленно, точно нехотя, повалился Валиади и как над его телом нагнулся конвойный и что-то стал делать. Но тут пленным велели собирать вещи и готовиться в дорогу. И они, потрясенные виденным, кинулись надевать свои мешки, так и не поняв, за что немцы убили высокого бородатого старика.
Обшарив карманы Валиади, Кинке ничего в них не нашел, кроме старинных серебряных часов с ключиком, и, выругавшись, сунул их в карман.
— Пошли, — сказал он толстому, который молча стоял в стороне.
— Что ж, колечко-то, неужели не возьмешь? — насмешливо спросил толстый.
— А я и не заметил, черт возьми! — сказал Кинке и с трудом стащил с указательного пальца Валиади кольцо. — Ишь ты! — повертев колечко в руках, усмехнулся Кинке. — Впрочем, что ж, оно ведь железное, — с сожалением добавил он и швырнул кольцо в мокрые кусты почерневшей, увядшей полыни.
Глава девятнадцатая
Энский областной краеведческий музей занимал одно из самых красивых зданий города, В конце восемнадцатого века дом этот был построен кем-то из впавших в немилость екатерининских фаворитов. Нынешние искусствоведы признавали в нем стиль Растрелли и честь создания дома приписывали одному из учеников знаменитого зодчего.
С давних времен жители Энска считали своим долгом показывать приезжим в числе прочих городских достопримечательностей и этот екатерининский дворец. Одни восторгались чудесным рисунком легчайших, как стебли ландыша, колонн, а другие дивились прочности сооружения и говаривали обычно: «Да, в старину, батюшка, умели строить…» И лишь Маяковский, в своих поэтических поездках заглянувший в двадцатых годах и в Энск, сказал со вздохом:
— Ох уж, ребята, этот мне восемнадцатый век!
Покончив со своими делами, избегав с десяток нужных ему учреждений и контор, бригадир дорожников часам к четырем только добрался до музея. Сразу же, ступив за массивные, с башнями ворота, он почувствовал себя как бы в другом мире: ни грохота трамваев, ни спешащего куда-то, вечно чем-то озабоченного многолюдства, ни треска пишущих машинок, ни яростного телефонного трезвона — ничего этого тут не было. Тишина стояла на большом, чисто подметенном и посыпанном желтым песочком дворе. Самый дом казался вымершим: в спрятавшихся между колоннами стрельчатых окнах не заметно было ни людей, ни какого-нибудь намека на жизнь. А ко всему этому — вдоль длинного фасада, вперемежку с древними каменными идолами — стояли старинные пушки, и было похоже, что и пушки, и каменные идолы выстроились тут, чтобы охранять эту великолепную, непроницаемую тишину…
Кабинеты научных сотрудников размещались в полуподвальном этаже. Не без робости вошел бригадир в низенькую, с тяжелым сводчатым потолком, комнату, и даже не разобрал сперва после дневного света, что и кто тут находится. Наконец, когда глаза привыкли к полумраку, среди невероятного нагромождения книжных шкафов, каких-то статуй и огромных ворохов связанных в кипы, пожелтевших от старости бумаг увидел он маленького лысого человечка с клочковатой седенькой бородкой и острыми, колючими глазками, зорко поглядывавшими из-под косматых, растрепанных бровей.
— Вы ко мне? — живо спросил старичок.
— Да я не знаю, — смутился бригадир, испугавшись своего слишком, как ему показалось, громкого голоса. — Вот тут мы вчера нашли… на дороге…
И он положил на стол железное колечко. Взяв колечко, старичок неопределенно хмыкнул, поднес его к самым глазам, потом шустро вытащил из-под кипы бумаг крошечную лупу и стал внимательно разглядывать бригадирову находку.
— Н-да-а… — протянул он наконец, отложил в сторону колечко и лупу, потер ладошками и весело засмеялся.
— Интереснейшую, доложу вам, вещичку вы откопали, — сказал он и вдруг закричал: — Сергей Сергеич!
— О? — вопросительно промычал бас из соседней комнаты.
— Да что вы окаете! — раздражился старичок. — Идите, когда вас зовут, а не окайте!
Послышался вздох, бормотанье, затем что-то упало, и наконец в дверях показался длинный, тощий молодой человек с громадным кадыком и крошечным, пуговкой, носом, на котором
