Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Часовой покашлял над самой головой и ушел направо. «Ну, с богом!» — сказал себе Валиади и, подобравшись еще ближе к самому краю ямы, нащупал ногой твердый выступ, чтобы опереться при прыжке. Теперь, с этой позиции, ему хотя и смутно, но уже стал виден уходящий в серый сумрак часовой. Дойдя до крайней правой точки, немец постоял немного, глухо кашлянул, пробормотал, отхаркиваясь, что-то и повернул назад. «Вот бы тут еще закашлялся, — готовясь прыгнуть, подумал Валиади, — ну-ка, господин фашист, еще разок!» И в самом деле, поравнявшись с Валиади, часовой снова точно в бочку забухал.
В тот же миг он лежал на земле, не понимая, что с ним случилось: что-то огромное, показавшееся ему чуть ли не с дерево, метнулось из ямы, железными клещами стиснуло глотку. В глазах побежали черно-красные круги. Он даже хрипеть не мог, только молча сучил ногами. Одна рука при падении подвернулась за спину, и вытащить ее было невозможно — так тяжело навалился Валиади. Свободной рукой немец захватил в горсть складку грубого драпа, конвульсивно зажал ее, отчаянно рванул… Но это было последним усилием, — сознание померкло, и наступили темнота и тишина.
«Ага, — сказал Валиади, — ты затих… Но я не отпущу тебя, я должен знать, что дело сделано наверняка…»
И он еще с минуту стискивал глотку часового. Затем разжал онемевшие пальцы и отодвинулся от мертвого. Он хотел вскочить, уйти в степь, к Дону, хотел бежать, спасаться… Страшное, дикое желание жить на минуту охватило его и — погасло. Во всем теле сделалась слабость, в голове словно молотками застучали, по ногам прошла противная дрожь. «Кончилось, — прошептал он, — кончилось, иссякло вдохновение…»
И осторожно сполз в яму.
Глава семнадцатая
Привалясь к колесу тележки, Валиади сразу же заснул, точно в кромешную тьму провалился. И так глубоко, так тяжко он спал, что уже и не на сон это было похоже, а на смерть.
Его трясли, толкали, хотели разбудить криком, — напрасно: беспомощно валился он на сторону, голова с полураскрытым ртом болталась, как неживая. Но он-то сам чуял, как его трясут, слышал крики и не мог, не в силах был проснуться. Наконец с хриплым стоном открыл глаза и огляделся: серое, ненастное утро, серые, мечущиеся люди, косенький, с порывами ветра, дождь… и лица, лица, очень много бестолково мелькающих лиц, и все — серые, жалкие, испуганные…
Ох, как страшна, как нелепа показалась Валиади вся эта бесформенная, шевелящаяся масса людей! Точно продолжение дурного сна, точно бред… Мельком взглянул Валиади на жену. Она лежала все в той же позе, ровно вытянув мертвые ноги; мокрое одеяло сползло почему-то набок, и виднелась белая, точно костяная, рука; и лицо ее все оказалось наружу, такое же костяное, как рука, с темными щелками глаз, с безобразно отвалившейся нижней челюстью.
Валиади, еще полусонный, потянулся было к жене, чтобы поправить сползшее одеяло, но кто-то повис на его руке, не пускал, тянул в сторону. Это был тот грязный, небритый старик, который вчера все приставал к нему со своими дурацкими разговорами.
— Брат! Брат! — испуганно тараща слезящиеся голубые глазки, бормотал старик. — Да что же вы — не слышите, что ли? Ведь нам выходить велят наверх… и без вещей… понимаете? Без вещей! Боже мой, что они хотят с нами делать? — с отчаянием всхлипнул он.
Вот тут-то только Валиади и проснулся окончательно. И он увидел, как люди в страхе спешили, карабкались из ямы, увидел немецких солдат, которые что-то кричали злыми, ненатуральными голосами, торопя, подгоняя ошалевших от сна, до смерти перепуганных людей.
— Скорей, скорей! — тянул его старик. Видите — выстраивают уже… Видите? Видите?
Он указал куда-то вверх. Там — по кромке котловины — один за одним становились в ряд дрожащие от утреннего холода, несчастные люди. Вдоль ряда ходил мотоциклист с разноцветным лицом, молча, внимательно приглядываясь к каждому. Некоторых он брал за плечи и поворачивал спиной, у иных распахивал пальто или телогрейку и словно искал что-то.
Последние уже выбирались из ямы. Старик, безуспешно тянувший Валиади, наконец в отчаянии махнул рукой, побежал, смешно семеня ногами, догнал отставших и пристроился к ним.
Теперь в яме был один Валиади. Стоя во весь рост, он с любопытством глядел наверх. На фоне серого клочковатого неба шевелящейся вереницей, четко, черно вырисовывались причудливые фигуры людей. «Точно в Дантовом аду, — подумал Валиади. — Но я не только читал, а и видел все это… Мне трудно вспомнить — когда, но я вот так же стоял один, а наверху, на обрыве, толпились люди. И такой же дождь был, и ветер… И так же, как и сейчас, мне было безразлично все это…»
— Почему вы здесь? — раздался резкий голос. — Марш наверх!
Валиади вздрогнул. Возле него стоял разноцветный и двое конвойных.
— Старик, верно, рехнулся, — сказал один из солдат, высокий, толстый, с красным и мокрым лицом.
— Пустяки! — отмахнулся мотоциклист. — А это что? Она мертвая? Это ваша жена? — Он указал на Лизоньку. — Она умерла?
Валиади молча покачал головой.
— Я же говорю — рехнулся! — сказал толстый. — Я еще вчера заметил, когда он…
— Вечно вы не то замечаете, Вольф! — раздраженно оборвал его мотоциклист. — Ну-ка, где ваша пуговица? — хватая Валиади за лацкан пальто, заорал разноцветный. — Где пуговица? Черт побери!
— Пуговица? — скосив глаза на пальто, пожал плечами Валиади. — Не знаю… Оторвалась, вероятно.
— Ах, оторвалась! — Немец насмешливо поднял бровь. — Кинке! — обернулся он к другому, до сих пор молча стоявшему конвойному. — Эй, Кинке! Дайте-ка сюда вещественное доказательство!
Кинке мрачно ухмыльнулся и вынул из кармана большую коричневую пуговицу.
— Вот она, черт бы вас побрал, ваша пуговица! — взвизгнул мотоциклист. — Ведите его!
— Давай, давай! — подталкивая Валиади дулом автомата, хмуро сказал Кинке. — Сейчас? — кивнул он на Валиади, обращаясь к разноцветному мотоциклисту.
— Нет, черт возьми, подождем до ваших именин! — огрызнулся тот. — Что за идиотская манера задавать ненужные вопросы.
Глава восемнадцатая
Взобравшись наверх, Валиади обернулся. На дне ямы одиноко чернела брошенная тележка. Кто-то из конвойных сорвал Лизино одеяло и, торопясь, кое-как, засовывал его в свой мешок. В спешке он, видимо, не очень-то церемонился: выкинутая из тележки Лизонька лежала на грязной, притоптанной земле — как-то скособочась, с подвернутой головой. Ее высохшие, похожие на белые палки, ноги, заголясь, дико торчали из-под пестренького халатика. Все было так, как и представлял себе Валиади. И он отвернулся и равнодушно подумал, что скоро вот так же будет лежать и он, и это сейчас не показалось ему ни
