Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Старик не договорил. Впереди, где виднелась полуобгоревшая дорожная казарма, раздались крики конвоиров, хлопнул одинокий выстрел. Ряд за рядом останавливались люди, еще не понимая, что им приказывают конвоиры. Наконец, передние стали сворачивать с дороги в степь.
И тогда, в той стороне, куда стремительно убегало шоссе, Валиади увидел чистый, во все небо, чуть красноватый закат, яркую вечернюю звезду над ним и понял, что нынешний тяжкий день окончен и что здесь, у черной казармы, будет ночлег.
Глава четырнадцатая
За казармой оказалась довольно глубокая, поросшая пыльными лопухами, котловина. Чтобы ловчее было караулить, немцы согнали в нее людей, и в яме сделалось тесно, как в тюремной камере.
Всем хотелось пить, и люди стали кричать: «Воды давай!» Но конвоиры не обращали внимания на крики. Сойдясь на краю ямы, они курили, разговаривали, смеялись. Вскоре послышался треск мотоцикла. К солдатам подкатил тот, с разноцветным лицом, немец, который говорил по-русски и, видимо, был у них за главного. Он слез с машины и некоторое время молча разглядывал пленных. Затем крикнул:
— Внимание! — И правильно, старательно выговаривая русские слова, сказал: — Никто не должен выходить из убежища. Часовой имеет распоряжение стрелять во всякого, кто попытается это сделать. Понятно? Сейчас вы будете иметь воду.
Он повернулся к солдатам, что-то сказал им и, стреляя мотором, укатил.
Конвоиры стали водить пленных к колодцу небольшими группами, по восемь-десять человек. Колодец же оказался мелкий, и вода в нем была плохая — желтая, отвратительно пахнущая жестью и керосином. Однако и такую очень скоро вычерпали до грязи, и приходилось подолгу ждать, пока она снова набежит.
Между тем стало быстро темнеть, небо покрылось тучами, минутный дождик пролетел, простучал по лопухам. И, хотя далеко еще не все успели запастись водой, конвоиры, очевидно побоявшись наступившей темноты, перестали водить людей к колодцу. Они выставили у ямы часового и ушли в казарму.
К полуночи поднялся сильный ветер. Он, точно преследуя добычу, яростно рыскал по степи. Несколько раз принимался дождь, но буря стремительно гнала тучи и не давала ему разойтись. В яме было тихо. Кое-как примостившись, тесно прижавшись друг к другу, тяжелым, болезненным сном спали утомленные люди.
И лишь один Валиади не спал. Когда стало так темно, что конвойный сверху уже не мог ничего разглядеть, Валиади приоткрыл Лизонькино лицо. Сперва он смутно различил одно лишь белое пятно, но понемногу глаза привыкли к темноте, стали угадывать черты лица — брови, чуть приоткрытый рот, прядь волос на лбу. Валиади присел на край тележки в ногах жены, точно так, как сиживал он много раз, когда она лежала дома. Свистел ветер, время от времени швыряя на спящих обломки сухого бурьяна, пригоршни песку… Да еще иногда покашливал кто-то наверху. «Наверно, часовой», — подумал Валиади и сразу так ясно, так отчетливо представил себе всю нелепость происходящего, что вздрогнул даже. В самом деле, какая несуразица и в том, что Лизонька умерла, и что он и несколько сотен других людей загнаны в эту яму, и что наверху, в самом сердце России, по родной русской земле ходит невесть откуда пришедший чужой человек — часовой! Но самое несуразное, самое отвратительное было то, что этот чужой человек имел кем-то данное ему право не выпускать людей из ямы и безнаказанно убивать их, а люди безропотно ему подчинялись и покорно ждали своей участи. И он, Николай Валиади, старый русский художник, никогда и ни перед кем не ломавший шапки, ни разу за всю жизнь не покрививший душой, — он тоже загнан вместе со всеми, и неведомый немецкий солдат сторожит его и может что угодно приказать и даже убить!
Все эти мысли, как столб пламени из-под рухнувшей крыши горящего дома, вырвались разом и ярко осветили тот душевный мрак, в котором все последнее время блуждал Валиади. И ясное утро вспомнилось ему в тихом переулочке, глухой Дрознесс со своими красными и оранжевыми георгинами… и старая береза, так, сдуру, поваленная тупым и злобным Запасом…
И Валиади окончательно понял, что он должен сделать, и сделать не откладывая, сегодня же, пока не забелеет рассвет. Ему стало легко и ясно. Он весело улыбнулся и, поглядев в темноту, хитро подмигнул кому-то.
А там, наверху, табунились черно-серые тучи, ветер все яростнее, все злее посвистывал да в непроглядной тьме все надрывней, все чаще кашлял, видимо, простуженный часовой.
Глава пятнадцатая
«Ну, Лиза, — сказал Валиади, — скоро, видно, мы расстанемся. Вот доскажу тебе про крымское лето и пойду. Ничего, дружок, не поделаешь, должен пойти. А ты — лежи. Тут тебе хорошо, затишно…»
С удивлением Валиади почувствовал, что он хочет есть, да так хочет, что прямо дрожь пробирает. Такие внезапные приступы голода с ним случались. Сидит, бывало, в мастерской, работает, увлечется, ничего, кроме работы, не видит, не чувствует и вдруг — вскакивает, несется на кухню, рыщет в столе, в шкафу и с жадностью, с наслаждением съедает все, что под руку попадется.
В темноте стал он шарить возле себя, ища мешок, задел рукой кого-то, кто-то сонно замычал, приподняв голову, и, пробормотав: «Ох, боже ты мой!», опять заснул. «Черт! — выругался Валиади. — Где же мешок?» Наконец нащупал его под тележкой, развязал, вынул сухари. Они оказались словно каменные, их надо было бы размочить, и Валиади пожалел, что не сходил за водой. Небритый-то целый чайник притащил и предлагал ему, а он, чудак, отказался:, час назад ему и в голову не приходило, что так захочется есть. «Да термос-то!» — внезапно осенило Валиади. Горячий чай, сухари, — необычайно вкусной показалась ему еда, но в то же время и стыдно сделалось перед женой.
«Извини меня, Лизонька, за эту чертову мою прожорливость! — виновато сказал он. — Я ей и сам не рад. Впрочем, знаешь что? Я буду есть и рассказывать, хорошо? К чертям эту ночь, эту дурацкую яму, куда нас, точно овец, загнали на ночевку! К чертям всю ту нелепицу, что произошла сейчас в нашей жизни! Пусть ничего этого не будет, а только солнце, деревья, камни и море — изумительное, огромное, зеленовато-голубое… Смешно говорить так о природе, а скажу: у моря, Лизонька, цвет ненатуральный, химический какой-то, честное слово! Впрочем, извини, я опять в сторону сбиваюсь… Крым! Все было
