Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Еще в Академии сколотилась у нас коммуна: Глебов, Кениг, — да, да, тот самый знаменитый Кениг, — Прасолов Алеша, — изумительно он небо писал! — Кустов и я. Вместе мы, впятером, мастерскую снимали на Васильевском, вместе на этюды ездили, касса, конечно, у нас общая была. Всегда пустая, к сожалению. Но какие планы, какие гомерические замыслы у нас роились! Ты, Лизонька, и представить себе не можешь…»
Валиади засмеялся. Мало похожее на смех, какое-то хриплое карканье вырвалось у него из горла. Идущие рядом оглянулись.
— Братец! — тронув Валиади за локоть, сказал небритый старик. — Бог вам, братец, послал сей крест… Но ведь он же, всемилостивый, и укрепит вас…
Валиади сердито поглядел на старика. «Где я его видел? — подумал он. — Страшно знакомое лицо…»
— Вы, милый брат, — все еще держась за локоть Валиади, продолжал старик, — вы и представить себе не можете, сколько у него милости…
— У кого? — отрывисто спросил Валиади.
— У того, кто послал нас с вами в сей путь тернистый… Кто есть высшая точка человеческого разумения, кто не только в радости, но и в скорби пребывает с нами…
«Чего он пристал ко мне? — поморщился Валиади. — Неужто заметил?»
— Ах да, простите, — сказал он, так только, чтобы сказать что-нибудь назойливому старику, и зорко оглядел тележку. Там все было исправно — подушка, одеяло; вот разве чересчур к правому борту привалилась Лизонька…
И Валиади повел тележку, легонько и незаметно встряхивая ее налево, стараясь толчками придать телу жены естественное положение. Он взмок от усилий, но добился чего хотел, хотя от тряски несколько сползло одеяло и Лизонькина голова показалась — голубой чепчик, седая прядь волос, лоб. «Ну, ничего, — успокоился Валиади, — так, может быть, даже и лучше, натуральнее…»
«Верно, Лизонька? — сказал он. — Как-нибудь да уж перехитрим мы их с тобою! Ты извини, что я рассказ свой оборвал: привязался старик этот… Где же все-таки я его видел? Ну, да бог с ним, давай про нашу коммуну лучше…
Страшно нам всем хотелось тогда пожить в Крыму, у моря, этакой, знаешь ли, первобытной жизнью. Мы даже сны крымские стали видеть — солнце, море, горячие камни… А у меня в этих снах еще и музыка звучала какая-то — изумительная! Понимаешь, море набегало на мелкие разноцветные камешки, и получалась музыка, и я ею, как Петя Ростов, — помнишь? — дирижировал: громче, тише…
Но — сны снами, а деньги? Вот их-то и не было. Я, правда, тогда уже продал свою дипломную «Из варяг в греки», да что мне за нее дали? Гроши. Так, в мечтах, в сновидениях, жил пока наш Крым — море, солнце. А в Питере — зима, снежище, мороз — лютый декабрь! Вдруг перед самым рождеством, в сочельник, вваливается как-то Алеша Прасолов, тащит елку. Вот, Лизонька, гениальный мужик был! Подумай — елку приволок!
Ну, разумеется, закипела работа: клей, ножницы, цветная бумага… пол даже помыли в мастерской, чего, по совести сказать, никогда не делали, и вот вечером у нас — чисто, тихо, свечи зажгли на елке, — ну, праздник, одним словом. И, знаешь ли, какое-то дивное чувство, какое-то детство в нас самих, как эти красненькие и голубые свечечки, затеплилось. Сидим тихонечко и словно бы деда Мороза ждем.
И, можешь себе представить, тут-то и начинается фантастика, что-то вроде Гофмана, что-то совсем уж как в рождественском рассказе… Часов в десять распахивается дверь, и на пороге — кто бы ты думала? А? Вот уж не угадаешь — он! Он, наш кумир, наш волшебник, Архип Иваныч! Коренастый, с львиной головой, снег на шапке, на бороде, на воротнике бобровом, — ну, Санта-Клаус, да и только! И весь пакетами увешан… «А, — говорит, — да у вас елка! Ну, что ж, тем лучше!» С этими словами кладет под елку пять пакетов и исчезает. Как в сказке.
Ну, разумеется, довольно обыкновенно исчез: пошел к двери, отворил ее — и был таков! Но, верно, потому что все это так неожиданно вышло, нам показалось, что он не ушел, а, вот именно, исчез! Первым, помнится, пришел в себя Кениг: немец все-таки, в нем всегда здравый смысл преобладал. «Милорды, — говорит, — а ведь это, кажется, не сон, я, — говорит, — вон мокрые следы вижу». Кинулись мы к пакетам — батюшки! Подарки! На каждом — надпись: Кенигу, Прасолову, Валиади, — все, все перечислены, никто не забыт! Кустову — музыкальную шкатулку (он очень всякие органчики любил), Кенигу — полишинеля почему-то — в колпачке, с бубенчиком… Мне — целая куча вятских барынь, коней, петухов, — знал старик мою слабость! Но самое замечательное — это что при каждом подарке был конверт, а в нем — сотенная бумажка, «катеринка», как их тогда называли… Ну, тут уж мы, должен тебе сказать, совсем обезумели. «Крым! — кричим. — Крым! Море!» Да такую топотню подняли, что на елке свечи стали гаснуть!»
Валиади снова хрипло каркнул. И снова возле него оказался небритый, длинноволосый старик и своими пустыми, дребезжащими словами оборвал задушевный разговор.
— Не углубляйтесь в себя, братец, — вкрадчиво, словно не говорил, а пел старик, — давайте-ка, братец, разделим несчастие ваше, вам легче будет…
«Да где же я видел эту ханжескую образину? — опять попытался вспомнить Валиади. — Этот липкий, медовый голос, это смиренное выражение лисьей мордочки?..»
— Знайте, братец, — разливался старик, — знайте, что есть рука, которая всегда вас поддержит… Да и что такое смерть? А, братец? Не есть ли она всего лишь переход человека из состояния духовно несовершенного в наивысшее, наипрекраснейшее, я бы сказал, состояние?
«Знает, догадался, лисья рожа! — с ненавистью поглядел Валиади на старика. — Это, верно, ему та горбатенькая сказала… Но вот что: ему, кажется, нравится роль утешителя и наставника. Отлично. Надо притвориться, будто я его принимаю всерьез. Иначе он обидится и может донести…»
— Да, да, — сказал Валиади, — вы правы, конечно… Благодарю вас.
— А ведь как это просто, братец! — развеселился старик. — Как божественно просто! А? Из несовершенного — в наипрекраснейшее! Подумайте-ка: вот нам с вами тяжело, мы мним себя в горести, плененными врагами мним себя… А ей, — он кивнул на тележку, —
