Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Тем временем совсем стало светло, на улице протарахтел мотоцикл, захлопали калитки. Где-то, злобно захлебываясь лаем, рванулась с цепи собака, но сухо щелкнул выстрел — и лай оборвался, перешел в испуганный, жалобный визг. Детский плач, тревожные голоса послышались, и особенно один, женский: «Валюша, Валюша, ну что ты, детка! Дядя же пошутил…» И еще сердитый хриплый окрик раздавался время от времени: «Мах шнелль! Мах шнелль!»
«Не очень, значит, сладки твои дела, господин немец, — усмехнулся Валиади, — коли ты так спешишь!»
И только он так подумал, как калитка задрожала от стука и все тот же голос хрипло каркнул:
— Мах шнелль!
— Мы готовы! — громко сказал Валиади и пошел в дом.
Глава одиннадцатая
Бережно уложил Валиади Лизавету Максимовну на тележку и закутал ее одеялом. Она так и не пришла в сознание, лежала как мертвая. Обернувшись к дому, Валиади снял шляпу, опустился на колени и, коснувшись лбом влажной земли, поклонился. Лотом встал, надел заплечный мешок, с трудом распахнул половинку ворот (поваленная береза мешала) и, взявшись за оглобли, выкатил тележку на улицу.
Утро разгулялось тихое, ясное. Оно радостно возбуждало осенним холодком, нежным запахом прибитой дождем пыли и мокрых, увядающих листьев.
Все так же, как и вчера, как и все дни, в небе висели рваные клочья дыма; все так же на востоке отрывисто и важно погромыхивали пушки, но уже значительно ближе и с такой силой, что вздрагивала, гудела под ногами земля.
Ехать пришлось в гору, по узеньким, плохо мощенным улицам, и, как ни старался Валиади выбирать наиболее ровную дорогу, — тележку иной раз так встряхивало, что, казалось, вот-вот она рассыплется. А Лизавета Максимовна молчала, видно, все в забытьи была. «Да что же это такое? — тревожно думал Валиади. — Никогда еще так долго с ней не случалось…» Пот заливал ему глаза, но не от усталости, не от усилия потел Валиади, — тележка по его силе казалась ему игрушкой, — а от нервного напряжения, от страха причинить жене жестокую боль.
Наконец выехали наверх, в центр. Тележка легко пошла по асфальту. Еще на тихих бугристых улочках, по которым Валиади тащился в гору, виднелись понурые люди с заплечными мешками и чемоданами. Молча брели они в одиночку или группами — по двое, по трое. Выходя на главную улицу, люди эти соединялись с другими, образовывали как бы небольшие отряды и шли дальше, все в одном направлении. С ужасом и растерянностью они вглядывались в то, что осталось от большого, красивого города.
Знакомые, привычные места узнавались с трудом: там, где был драматический театр, дымилась груда грязно-рыжих кирпичей, над которой обугленным черным столбом торчала одна из уцелевших колонн фронтона; великолепное, незадолго до войны построенное здание гостиницы «Дон» стояло точно рассеченное пополам, без крыши, с огромными выбоинами, с нелепо повисшими лестничными маршами, с зацепившимися за искривленные прутья железной арматуры кроватями… А чудесный городской сад, где вековые липы и каштаны дико раскорячивались сейчас своими обгоревшими верхушками, черными, страшными сучьями… где у входных ворот, на электрических часах, висел неестественно вытянувшийся человек в полосатой голубой пижаме, босиком, с лицом, почерневшим от крови…
В саду этом больше ста лет стоял бронзовый памятник Петру Первому. Сейчас около него толпились, кричали немецкие солдаты. И вдруг оглушительно захлопал, застрелял мотор, солдаты еще громче закричали.
— Ах, батюшки! — ахнула шедшая рядом с Валиади пожилая горбатенькая женщина. — Петра, глядите-ка, Петра валяют!
И Валиади увидел, как, зацепленные за шею статуи, натянулись тросы, как рванулся вперед тягач и вдруг уперся с разбегу, подпрыгнул на месте задними колесами, как попятился, и снова рванулся, и статуя стала медленно клониться набок, точно не зная еще, падать ей или нет, и наконец стремительно, со звоном и грохотом, рухнула на красноватые каменные ступени постамента… И тучи ворон с криком взвились над черными, уродливыми деревьями, и захохотали солдаты, а к остановившимся возле сада горожанам подкатил мотоциклист с автоматом, резко затормозил, остановился и, растопырив ноги, сердито, чисто выговаривая русские слова, закричал:
— Вперед, вперед, черт побери!
Валиади поглядел на жену. Она лежала, закрыв глаза, бледная, без кровиночки в лице. От тряски подушка из-под головы сползла набок. Валиади опустил оглобли и подошел к изголовью, чтобы поправить подушку. Он приподнял голову жены, и она какой-то очень уж легкой ему показалась. «Господи, что же это? — ужаснулся Валиади. — Неужели? Да нет, не может быть…»
— Что вы тут возитесь? — крикнул ему мотоциклист. Спешившись, он подбежал к Валиади, толкнул его в спину. Валиади разом выпрямился, сверху вниз гневно глянул на немца.
— Зачем вы везете это? — строго спросил тот, указывая на тележку.
Нахмурившись, Валиади молча разглядывал мотоциклиста, его длинное, усталое и злое лицо с бугристой, разноцветной, с синими и розовыми подпалинками, кожей; его куцую, перетянутую грубым поясом тужурку, на которой среди ремней и тусклых пуговиц болтался железный крестик и еще виднелись какие-то значки. И, когда он говорил, в черной дырочке рта мутно поблескивали металлические зубы, и сладковато пахло не то лекарством, не то вином. А мотоцикл стоял у обочины тротуара, мотор работал вхолостую и выкрашенная бурой краской машина вздрагивала, как живая.
— Вы слышите, что вам говорят? — крикнул немец.
— Это моя жена, — тихо сказал Валиади и, взявшись за оглобли, покатил тележку дальше.
— Ну, ничего, пронес господь! — перекрестилась горбатенькая. — А я уж думала, велит бросить, поганец…
Валиади шел, озабоченно примеряясь к дороге, обходя каждую выбоину, каждый камешек. Вся улица была усеяна битым стеклом. «Откуда его столько?» — подумал Валиади. И очень много бумаги валялось всюду. Ветер гонял бумажные клочья по улице; перемешавшись с опавшими листьями, они тревожно шелестели под ногами.
Но вот показались серые корпуса и длинная кирпичная труба маслозавода. Всегда в этом месте, тепло и вкусно пахло поджаренными семечками, и Валиади показалось, что и сейчас так же пахнет.
Здесь толпилось множество народу. Большая часть стояла на месте, однако в дальнем конце площади происходило какое-то движение, оттуда слышались крики команды, и чаще всего назойливое «шнелль!». Там, видимо, строили подходивших в ряды и направляли дальше: в узенькую, ведущую к Донскому выезду улицу непрерывно вливались нестройные, пестрые отряды людей.
Воспользовавшись короткой передышкой, Валиади снова хотел поправить изголовье. Осторожно взялся он за Лизонькину голову и тотчас отдернул руку: прикоснувшиеся к шее пальцы ощутили какой-то нетелесный холод и твердость.
