Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

«Зачем?» — спрашивали люди друг у друга, как будто не зная и все еще надеясь на что-то, на, какое-то чудо… «Зачем?» — тревожно спрашивали люди и, обманывая самих себя, боялись глянуть в лицо правде, строили робкие предположения: может быть, копать окопы, чинить дорогу или, как это было на днях в Железнодорожном районе, грузить вагоны? Но ведь тогда не было никакого приказа, просто солдаты согнали несколько сот человек из прилегающих к товарной станции улиц, а тут…

И так, продолжая как бы недоумевать и теряться в догадках, люди все-таки собирали узелки и корзины, укладывали чемоданы: они знали, что их ожидает. Зловещее слово «отправка» все чаще срывалось с языка.

Валиади не стал обманывать себя, он очень хорошо понял значение приказа и не отправки испугался. Наоборот, этот предстоящий путь даже обрадовал его: в последний раз (он не сомневался в этом) хотелось ему поглядеть на город, на желтые осенние поля, на серебряные лучи извилистой Юлдузки… Пугало его другое: позволят ли немцы взять больную Лизоньку?

И он решил идти к коменданту и просить его разрешения. Однако, когда он начал сбивчиво говорить об этом жене, та сразу перебила его.

— Очень прошу тебя, — тихо сказала она, — не ходи, не унижайся…

— Но как же, Лизонька? — вскочил Валиади.

— Да так, — кротко усмехнулась Лизавета Максимовна.

Заложив руки за спину, Валиади шагал из угла в угол.

— Знаешь, — сказала Лизавета Максимовна, — комендант, просьбы — все это, извини меня, чепуха, пустые разговоры.

Валиади остановился и вопросительно поглядел на жену.

— Мы сделаем так, — опустив глаза, продолжала Лизавета Максимовна, — ты сейчас собери в мешок все, что тебе понадобится в дороге. Понимаешь? Что-нибудь из теплого, потом сухари… вон в шкафу, помню, тушенка была, две банки… ну, и еще там что-нибудь…

— Так, так, — покивал Валиади, — а дальше?

— Ну, что — дальше! — Лизавета Максимовна с ясной улыбкой глянула на мужа. — Дальше, Коля, мы простимся, и ты пойдешь к девяти часам к маслозаводу… тебе ведь к маслозаводу велено прийти?

— Ничего себе придумано! — фыркнул Валиади. — Особенно — тушенка! Черт знает что! — взорвался он. — Нет, подумай, какую ты ересь развела! Мало того, что здоровенный мужик бросает на произвол судьбы больную жену… он еще и последний харч с собой прихватывает! А? Вот уж рассудила, так рассудила!

— Ах, не кипятись, пожалуйста! — устало сказала Лизавета Максимовна. — Надо, милый, трезво смотреть на вещи…

— Ко всем чертям такую трезвость! — буркнул Валиади и снова зашагал по комнате. «Ну вот, — думал он, — нашумел, стал в позу, а что толку? «Трезво смотреть!» — Валиади передернул плечами. — Какая уж тут трезвость, когда все кругом точно сон кошмарный…»

Он искоса поглядел на жену: откинувшись на торчмя поставленные подушки, Лизавета Максимовна спала. Измученная болезнью, она часто вот так, среди разговора, вдруг засыпала, или, лучше сказать, впадала в забытье. Валиади на цыпочках вышел из комнаты во двор.

Солнце за полдень перевалило. Далеко, в заречной стороне, приглушенным басом рычали пушки. Над городом висели клочья черного дыма, какой-то смрад реял в чистом осеннем воздухе, точно огромная, с дом, керосиновая лампа коптила. На Дрознессовом дворе немец старательно высвистывал на губной гармошке глупенькую прыгающую мелодию. «Трезво смотреть!» — сердито проворчал Валиади. — «Трезво смотреть!» Эти два пустые слова разъярили, дразнили его, как красная тряпка — быка.

Завалившись на ворота, лежала срубленная береза. Элиас и не подумал распиливать ее на дрова. Он свалил ее просто так, для своего удовольствия, а солдатам велел перетаскать к кухне дубовые поленья из сарая. Старое, прекрасное дерево было убито так же бессмысленно и нелепо, как Дрознесс, как тот повешенный в соседнем саду.

И стоило Валиади увидеть мертвую березу, как вспышка раздражения погасла, вернулось спокойствие и голова стала свежа.

— Ладно, — сказал он, — нечего, брат, петушиться. Трезво, так трезво…

Затем пошел в дальний угол двора, где, заросший пыльными сизыми лопухами и крапивой, валялся всякий хлам — рассыпавшаяся кадушка, ржавые ведра, поломанный венский стул и остов старой двухколесной тележки. Вытащив тележку, Валиади внимательно оглядел ось, колеса. Все было ветхо, но ничего еще, держалось.

Тогда, довольный, ухмыляясь в растрепанную бороду, даже насвистывая что-то, принес он из сарая молоток, гвозди, клещи, моток проволоки, пару тесин и яростно принялся за работу. С увлечением пилил он, приколачивал, затягивал клещами проволоку. Наконец тележка была готова — маленький помост на колесах с дощатым изголовьем, как топчан. Валиади уселся на нее, попробовал — выдержит ли? Тележка заскрипела, прогнулась, но выдержала. «Отлично! — пробормотал Валиади. — Коли меня держит, так ее-то и подавно… Жалко, колеса смазать нечем, визжат, как поросята…»

Вспотевший, разгоряченный работой, он вернулся в дом, заглянул к жене: Лизавета Максимовна проснулась, но лежала все так же, завалясь на высокие подушки.

— Что это ты там делал? — слабым голосом спросила она.

— Трезво глядел на вещи! — засмеялся Валиади. — Давай-ка, Лизонька, собираться… Сухари значит, тушенка, носки теплые… В термос чаю нальем обязательно… Ах, какой я тебе, Лизонька, экипаж смастерил! Диво!

Лизавета Максимовна закрыла глаза. Из-под опущенного века показалась блестящая слезинка, дрогнула, скатилась по бледной щеке. Губы поморщились, сложились в слабую улыбку.

— Значит, — не открывая глаз, прошептала она, — вместе… до конца?

— Ну, разумеется! — весело сказал Валиади.

А к вечеру Лизавете Максимовне опять стало плохо: разговор с мужем, тревога за него, мысли о предстоящей дороге — все, видно, сказалось. Она лежала с открытыми глазами, но не видела, не узнавала мужа. Безмолвно корчась в сильнейшем жару, шевелила потрескавшимися губами, точно хотела сказать что-то; Валиади то и дело наклонялся к ней, спрашивал шепотом: «Что? Что, Лизонька?», но она даже и не глядела на него, а все шарила остекленевшими глазами по потолку.

Наконец, незадолго до рассвета, жар начал спадать, и она заснула или впала в глубокий обморок — Валиади не знал. Он потушил нагоревшую свечу, прилег на коврик возле кровати жены и сразу заснул. Однако недолог был его сон: несколько оглушительных взрывов, один за другим, грохнули где-то очень близко. С переливчатым звоном жалобно, сам по себе, затренькал колокольчик.

Валиади испуганно вскочил, зажег спичку. Лизавета Максимовна лежала, не шевелясь, видимо, она все-таки была в беспамятстве, не слышала ничего. В городе беспорядочно стучали выстрелы зениток, ровный гул самолета басовито дрожал, удаляясь. Через пять минут наступила тишина, и вдруг, откуда ни возьмись, зашумел сильный дождь, но вскоре резко оборвался, утих.

Вскипятив чай и наполнив термос, Валиади тихонько вышел во двор. За Дрознессовым забором сонно переговаривались кухонные солдаты. Тоненькая струйка, стекая из водосточной трубы, весело звенела, журчала, словно весенний ручеек. В саду беспокойно хлопали