Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
— Отмучилась, видно, старушка, — вздохнул кто-то за спиной Валиади, — царство ей небесное…
Валиади вздрогнул и оглянулся. Это была все та же горбатенькая, она, должно быть, все время шла за ним.
— Молчите! — сказал Валиади. — Не может быть… Это так… Но вы все равно молчите, я очень прошу вас… Поймите, я не могу, не могу оставить ее здесь!
Он натянул на голову жены одеяло и только успел это сделать, как снова появился давешний мотоциклист. Не останавливаясь, он крикнул:
— Не отставать! Не отставать!
Валиади шибко покатил тележку, а горбатенькая трусила следом и все шептала, бормотала что-то, и трудно было понять: не то она жаловалась на горькую долю, не то молилась.
Глава двенадцатая
И вот то, чего так боялся Валиади, осталось позади. Его не разлучили с женой, он со своей неуклюжей тележкой беспрепятственно проехал мимо небольшой группы немецких военных, которые наблюдали за отправкой горожан. Много ходило в народе слухов об отборе угоняемых, о разбивке людей на отдельные группы — стариков и женщин, больных и трудоспособных, но ничего этого не случилось. По-видимому, такую растасовку предполагали сделать где-то впереди, подальше от фронта.
Слившись в одну большую колонну, люди вышли на шоссе. Привыкшие к затхлости и сырости подвалов и бомбоубежищ, они жадно, с удовольствием вдыхали чистый, свежий воздух поля и, точно впервые попав на шоссе, с любопытством оглядывались кругом.
Дорога и в самом деле была необычайна: она представляла собой как бы огромную выставку всей омерзительности и тупой жестокости войны. За пределами шоссе все было хорошо: вон вдали нежно туманятся меловые горы, вон с десяток деревьев растянулись вдоль озерка, — в красной листве они словно коралловое ожерелье, — вон несжатые хлеба золотистой сединой сверкают… А тут, на дороге, искалеченная машина, задрав колеса, валяется в кювете; обгорелые, закопченные стены изб, черные, страшно зияющие устья печей с нелепо торчащими голенастыми трубами; убитая рыжая лошадь с раздувшимся животом… И вдруг — среди черноты, среди мрачной опустошенности пожарища — пестрая детская колясочка или бог знает как уцелевший кол от плетня и на нем, опрокинутая кверху дном, рыжая глиняная корчажка… Эти простые, мирные, славные вещи словно бы подчеркивали весь ужас творящегося вокруг, без них, может, не так уж нелепы были бы голые печи, дохлая лошадь, опрокинутая машина…
Часам к двум дня длинная вереница людей, охраняемых десятком солдат, медленно подходила к небольшому березовому лесу. Ни разговоров, ни смеха не слышалось — только плохо привязанный чайник звякнет крышкой у кого-то или закашляется кто.
Перед самым лесом, возле балочки с веселым ручейком, пленных нагнал все тот же мотоциклист. Крикнув что-то идущему впереди колонны солдату, он соскочил с машины и, бросив ее у обочины шоссе, побежал в лес. Крича и ругаясь, солдаты стали заворачивать передних к тому месту, куда побежал мотоциклист. Утомленные люди подумали, что это — привал, и, войдя в лес, первым делом принялись разводить костры. Но конвойные кинулись затаптывать огонь. Сердито крича, они указывали на небо: там слышался ровный гул высоко идущих самолетов.
— Господи, спаси и помилуй! — со страхом глядя на верхушки деревьев, запричитала горбатенькая. — Ну-ка бомбить станут!
— На что мы им нужны — бомбить, — сказал небритый старик с длинными, грязно-седыми волосами. — Трудно, трудно вам, братец, с тележкой-то, — сочувственно обратился он к Валиади.
Но тот ничего не слышал, стоял, прислонившись к березке, весь уйдя в себя, не сводя глаз с жены. Укрытая с головой одеялом, она лежала неподвижно. Все было кончено, и Валиади знал это, но какая-то еще надежда теплилась в нем, все еще казалось ему, что нет, не кончено, что вот возьмет Лизонька да и пошевелится, застонет, скажет что-нибудь, ну, попросит напиться, что ли…
Он не чувствовал ни усталости, ни страха, ни даже скорби. Одна мысль клином засела в его мозгу, не давала покоя: как могло случиться, что, прожив с женою почти тридцать лет, он так и не сказал ей самого сокровенного и важного, из чего, собственно, слагалась вся его жизнь. Жена не знала, например, что однажды, много лет назад, осенью, над крышей соседского сарая сверкнула такая красноватая, узкая, как нож, полоска вечерней зари, что у него дух захватило и от восторга похолодела голова… И первый, еще неясный, еще каким-то расплывчатым пятном, мелькнул образ Батыя… Вот что такое была полоска зари в грязных облаках!
Или те изумительные дни начала века, дни буйной юности, когда он вместе с четырьмя товарищами целое лето бродил по обожженным камням тогда еще диковатого, пустынного Крыма! И как они все писали! С рассвета до темной ночи, а один так даже и ночью пробовал!
И это все надо рассказать Лизоньке, — он почему-то про эти крымские скитания ей никогда не рассказывал, а ведь сам-то яростным жаром тех дней всю жизнь — всю жизнь! — согревал душу… И чтобы Лизонька все поняла, чтобы простила все — и его замкнутость, его постоянную жизнь в самом себе, отчего она, бедная, всегда была одинока…
Но ведь для такого, пускай безмолвного, разговора какой-то, хоть малый, покой нужен, а тут — многолюдство, суета и, главное, тревога: а вдруг конвойные заметят, узнают, что покойницу он везет, велят бросить на дороге… И с ужасом виделось Валиади, как с ругательством и смехом вываливают они его Лизоньку в придорожную канаву, как Лежит она там с беспомощно, неловко раскинутыми ногами, может быть даже неприлично заголенная…
И, заметив проходящего стороной краснолицего, толстого конвоира, Валиади схватил термос, не отвинчивая крышки, наклонился с ним над женой и забормотал: «Ну, попей, попей, Лизонька… вот так… вот хорошо…»
— Ничего, удобно тебе? — косясь на толстого, громко спросил он.
Солдат равнодушно поглядел и прошел мимо, а горбатенькая покачала головой и перекрестилась.
— Больная, что ли? — вполголоса спросил у нее небритый старик.
— Ох, да уж не знаю, как вам и сказать, — с каким-то присвистом зашептала горбатенькая, — преставилась, кажись, старушка-то…
Она, видно, и еще что-то хотела сказать, да конвойные стали шуметь, поднимать людей, и снова послышалось уже знакомое, резкое, как хлопанье кнута, «шнелль!»
Люди поспешно поднимались, дожевывали, завязывали мешки, выходили на дорогу. И опять потянулось безрадостное, пыльное шоссе с его спусками и подъемами, жиденькими перелесками, трупами лошадей и машин и с черными скелетами сожженных деревень.
Глава тринадцатая
«Вот, Лизонька, — безмолвно говорил Валиади жене, — жалко, что не знавала ты незабвенного нашего Архипа Иваныча…
