Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Короткий срок — десять дней — прошел с бесконечностью столетия. В городе осталось немало жителей, но дома выглядели необитаемыми: люди затаились в напряженном ожидании.
Тишина стояла и в доме Валиади. Лизавета Максимовна по-прежнему горела в сильном жару, металась, бредила. Все что-то страшное ей представлялось. Изредка прояснялся ее рассудок. Тогда она тихонько лежала — крошечная, вся высохшая, спрашивала слабым голосом, что нового в городе. Валиади не вдруг рассказал ей о том, что в Энске немцы. «Ну как, что они?» — допытывалась она. «Ничего особенного, — говорил Валиади, — они ведут себя довольно прилично». И с ужасом думал, а ну как попросит она усадить ее возле окна, из которого виден был повешенный в соседнем саду человек.
Но нет, Лизавета Максимовна слишком слаба была в эти редкие часы просветления. Несколько раз она словно бы хотела сказать мужу что-то очень важное, манила его к себе сухоньким пальчиком, и Валиади наклонялся к ней и ждал, что она скажет. «Нет, нет, ничего, это я так», — неясно шептала она и снова впадала в беспамятство, и снова страшные видения окружали ее.
А время между тем шло, не ждало. На второй день после вступления гитлеровцев в Энск к Валиади пришла старуха Дрознесс. Валиади изумился: ее точно подменили, — сгорблена, седа, щеки висят мешками.
— Вы — порядочный человек, — плача, сказала она, — я всегда считала вас за порядочного человека… Неужели великий бог допустит, чтобы Ханан остался лежать на грядке, неприбранный, непогребенный, как собака?
И Валиади, взяв лопату, пошел с ней, вырыл яму среди вытоптанных георгиновых кустов и закопал старика Дрознесса.
Немецкие солдаты, служившие при походной кухне (фургон с трубой оказался кухней), ни жестом, ни словом не оскорбили печального обряда предания земле того, что еще так недавно было человеком. Лишь один Элиас, потыкав пальцем в грудь, сказал что-то, очевидно, глупое, хвастливое и мерзкое, сказал и, разинув желтозубую пасть, захохотал. Но никто из солдат не поддержал его.
Этот Элиас был старшим в походной кухне. Валиади очень хорошо запомнил его с того памятного утра, когда тот убил Дрознесса. В течение нескольких дней художник наблюдал из окна за четырьмя кухонными солдатами: Элиас среди них был, видимо, сам по себе, на отшибе. С присущей настоящему художнику любознательностью Валиади пытался вообразить этого угрюмого, глупого и жестокого солдата таким, каким он был до войны, то есть просто человеком — счетоводом, лавочником, официантом. «Человек и солдат!» — усмехнулся Валиади. Точно эти два понятия так были различны и несовместимы. «Человек-солдат — это у нас, — думал Валиади, — а у них человек — одно, а солдат — другое». И он мысленно видел Элиаса-человека, загнанного, бедного, с постоянно ущемленным самолюбием, ожесточившегося от тысячи житейских неудач и оскорблений. Он был неумен, конечно, к сожалению. Всем вокруг него было можно все, а ему — ничего. Он, наверно, служил вечным посмешищем у своих товарищей — таких же счетоводов или официантов. «Эй, Элиас, твоя жена спит с Карлом! Га-га-га! Послушай, длинновязый дурень, от твоей тоскливой морды пропадает аппетит! Го-го-го!»
И вдруг Элиас-человек становится Элиасом-солдатом. В его руках автомат, на мундире — значок фашистской партии, он — завоеватель, он, наконец, может все! Это страшно. Но Элиас к тому же глуп, и глупость делает его еще страшнее.
Глава девятая
Вот ведь бывает так, что без всякой причины убедишь себя в чем-нибудь, что обязательно должно с тобой случиться, — и уж ничем это убеждение не вытравишь. Отмахиваешься от дрянной, назойливой мыслишки, гонишь ее, а она крепко прилепилась — не отстает, держится…
«С тех пор как этот человек сделался солдатом, — размышлял Валиади об Элиасе, — он всюду и всем причиняет одно только злое и гадкое…» — «Но, может быть, такое суждение слишком пристрастно? — сомневался Разум. — Может быть, Чувство ошиблось?» — «Нет! — уверенно говорил себе Валиади. — Нет! За что Элиас убил Дрознесса? Да ни за что, просто так, как несмышленый мальчишка убивает из рогатки воробья. Он и мне причинит зло, я отлично знаю, что причинит…»
Валиади был крепким, здоровым человеком, но нравственное напряжение последних дней невероятно обострило его чувствительность и привело к тому, что, подчинившись назойливой мысли, он стал ждать, когда придет к нему Элиас и сделает с ним что-то жестокое и мерзкое. Валиади понимал, что это — вздор, мистика, и тем не менее…
Но Элиас-то действительно пришел.
Был серый, какой-то задумчивый и печальный день. Бледным кругом в затуманившемся небе стояло негреющее солнце. Лизавете Максимовне снова полегчало. Привалясь к подушкам, она сидела на кровати и слушала. Валиади читал ей «Житие протопопа Аввакума» — книгу, которую она очень любила за ее грубоватую простоту, могучий русский язык и несокрушимую силу разъяренного духа.
Вдруг Валиади прервал чтение и прислушался.
— Ты что? — спросила жена.
— Пойду посмотрю, — сказал Валиади, вставая, — мне показалось, что хлопнула калитка…
Нет, ему не показалось: во дворе ходили немцы — Элиас и двое кухонных солдат. Один держал топор, другой баловался пилой: он сгибал и разгибал ее полотно, и она жалобно звенела. Элиас помахивал мотком веревки. Гримасничая, он что-то отрывисто говорил солдатам, и те посмеивались. Увидев Валиади, Элиас нахмурился и кивнул солдатам. Они подошли к старой березе. Розовощекий солдат постучал обухом топора по корявому, пестрому стволу. Наверху — в пожелтевшей листве — всполошились потревоженные птицы.
— Что вы хотите делать? — срывающимся голосом крикнул Валиади. — «Вот оно! — вспыхнуло в сознании. — Начинается!»
На него не обращали внимания. Поплевав на ладони, солдат взялся за топор. Элиас, задрав голову, мрачно глядел на верхушку березы. Потом сделал шаг назад, размахнулся и, крякнув «гоп!», накинул веревку на один из верхних сучьев.
— Зачем? Варум зи дас бирке? Березу? — крикнул Валиади.
Элиас глянул на него совиным глазом.
— Гольц, — сказал он сквозь зубы. — Трофа…
— Я дам вам сколько угодно дров! Филь гольц! Много дрова…
От волнения Валиади коверкал русскую речь.
— Нихт фэрштэйн, — равнодушно сказал Элиас.
Валиади подбежал к сараю, распахнул дверь и, спеша, сдирая на пальцах кожу, стал выбрасывать во двор сухие дубовые поленья.
— Вот! Вот! — хрипло выкрикивал он. — Вот!
Солдаты вопросительно поглядывали на Элиаса — что он скажет на это?
— Нихт фэрштэйн, — буркнул Элиас и сердито заорал на солдата с топором. Тот размахнулся и глубоко вогнал топор в дерево. Береза мелко-мелко задрожала.
Валиади закрыл лицо руками.
Глава десятая
На одиннадцатый день по городу был расклеен приказ коменданта, в котором предписывалось всем жителям Берегового района города Энска на следующее утро, к девяти часам, захватив с собой самое необходимое, собраться на площади возле маслозавода. В конце приказа,
