Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

В горисполкоме Валиади застал одну уборщицу. Он встречал эту пожилую краснощекую женщину и прежде. Она всегда сидела возле вешалки и, сердито поглядывая на входящих, что-то вязала крючком. Она и сейчас преспокойно вязала.

— Никого нету, — сердито сказала она, — все на станцию побегли.

— А товарищ Приходько? — спросил Валиади.

— Так я же вам и объясняю: все побегли, и сам побег. Там, слышь, давеча шалон с беженцами разбомбили. В отправку, значит, собрались, думали от судьбы от своей уйтить, — строго покачала головой уборщица, — не-ет, милка, от ней не уйдешь, да-а-гонит! В обязательном порядке догонит!

Видно, ей надоело сидеть одной, она обрадовалась новому человеку.

— Да вы посидите, отдохните, — сказала она, — ишь ведь как запалились-то… Вон водицы попейте — студеная, только сейчас принесла.

Валиади жадно выпил стакан воды и устало опустился на стул.

— Он, Степан-то Митрофаныч, бывало, мне говорит, — продолжала болтать уборщица, — бога, говорит, нету, Настя, — это меня Настей зовут, — бога, говорит, нету, и судьбы, говорит, тоже нету. Так. А это — что?

— Какой Степан Митрофаныч? — рассеянно спросил Валиади.

— Да Приходько же наш, а то какой же. Как же так нету судьбы, когда такая вещь вышла? Ну, ладно, — бабка бросила вязать и торжествующе поглядела на Валиади, — ладно, шалон разбомбили, пускай. А ежели не разбомбили, тогда что?

— Уехали бы, что же, — улыбнулся Валиади.

— Прыткой какой! А он, мост-то, оказывается, еще прежде разбомбили…

— Как? — вскочил Валиади. — Мост разбили?

— Вот про что и говорю-то! — весело даже как-то воскликнула румяная бабка. — Теперь, небось, и Приходько расчухал… а то — поди-ка: судьбы нету!

«Все кончено», — подумал Валиади и побрел домой.

Все так же были пустынны затянутые дымной кисеей, полуразрушенные улицы совсем еще недавно красивого, зеленого города. На Петровском бульваре Валиади обогнала большая, нагруженная рогожными тюками, машина. Какой-то человек, с тяжелым мешком на плече, крадучись, пробирался вдоль стен и все озирался, пока не юркнул в глубокие темные ворота; в мешке, видимо, была дыра: что-то тонкой струйкой сыпалось на тротуар, белая дорожка из муки или сахара тянулась за человеком в ворота. У входа в кино «Иллюзион», раскинув в стороны руки, лежал человек. На его груди, пришитые к серому холщовому переднику, поблескивали десятка три металлических кружочков от нарзанных бутылок. На длинной свалявшейся рыжеватой бороде чернела запекшаяся кровь. Это был дурачок Тимоша, по прозванию Мухарик, торговавший на базаре мушиными липучками и воображавший себя заведующим земным шаром.

Наконец Валиади добрался до своего тихого, с обеих сторон заросшего садами переулка. Дым, правда, и тут реял в воздухе, но не было пожаров: этот уголок города почему-то все еще оставался нетронутым.

Случается, что измученный житейскими ударами человек потеряет всякую надежду на будущее, у него уж и руки опустятся в бессилье, — как вдруг неожиданно поправится какое-нибудь дело, и словно огонек блеснет в ночном мраке, и видит человек, что нет, не все еще пропало, что стоит еще пожить и побороться.

Валиади шел домой, уже ни на что не надеясь, махнув рукой на все. Он был уверен, что над Лизонькой стоит смерть, так безнадежно было ее состояние в последние дни. И как же удивился он, войдя в дом и увидев Лизавету Максимовну такой, какой давно не видывал. Исхудавшая, но аккуратно причесанная и словно бы сияющая, она полулежала на кровати, привалясь к подушкам, а возле нее хлопотала старуха Дрознесс, поила ее чаем.

От изумления Валиади слова не мог сказать, он прямо-таки остолбенел на пороге.

Лизавета Максимовна улыбнулась.

— Иди, иди сюда, — тихо сказала она, — выкладывай, что там в городе… Только, пожалуйста, правду. Я ведь почти все знаю, — помолчав, добавила она, — мне Бела Наумовна рассказала…

«Черт бы побрал эту Белу Наумовну! — с досадой подумал Валиади. — Больно уж правда-то нехороша…»

— Ну, слава богу, Лизонька, что тебе полегчало! — бодро сказал он. — Ты не волнуйся, ничего особенного… Судя по всему, немцы жмут, но ведь и наши не сидят сложа руки.

— Какая-то неразбериха у меня в голове, — болезненно поморщилась Лизавета Максимовна, — все эти дни такой грохот… Вижу, будто земля лопнула, как арбуз, и я падаю в черную трещину…

— Ты бредила очень, — сказал Валиади.

— Я знаю. Может быть, это и к лучшему: наяву-то, верно, страшно было.

— Ох, уж и не говорите! — всплеснула руками Бела Наумовна. — Вы себе и представить не можете, какой ужас! Какой ужас! Мой Ханан, он же, знаете, глухой, как вот эта табуретка, ему ничего, а я просто умирала от страха!

— Это правда, что город сдадут? — спросила вдруг Лизавета Максимовна.

— Кто это тебе сказал? — нахмурился Валиади, снова мысленно посылая ко всем чертям болтливую старуху. — Я только сейчас видел товарища Приходько, — солгал он, — он мне ничего не говорил.

— Вот как? — сонно сказала Лизавета Максимовна. — А я думала…

Она не договорила: голова ее бессильно склонилась набок, к плечу, веки медленно опустились. Валиади сделал страшные глаза. «Спит!» — шепнул он старухе, и они оба вышли на цыпочках из комнаты.

— Товарищ Валиади, — уже на пороге дома сказала старуха Дрознесс, — разве я не понимаю: вы хотели успокоить свою супругу, но ради всего святого, скажите, что вы слышали от товарища Приходько? Мой Ханан уверяет что по плану эвакуации мы отправляемся послезавтра. Как вы думаете, до послезавтра ничего не случится?

— К сожалению, — Валиади оглянулся, точно боялся что его подслушают, — к сожалению, Бела Наумовна, уже случилось. Мост разбит, — понимаете, что это значит?

— О, бог мой! — задохнулась старуха. — Так что же делать? Что же делать, товарищ Валиади?

Она заплакала. Валиади молчал. Ну что он мог ей сказать?

Глава седьмая

Около полудня снова завыла сирена. Ровно в двенадцать началась бомбежка. С небольшими перерывами она продолжалась до позднего вечера. Ночью все умолкло, все затихло. И тогда, обходя горящие здания, черные от копоти и пыли, молчаливые, угрюмые и сосредоточенные в своей, теперь уже личной, ненависти к врагу, через город пошли и поехали отступающие советские войска.

Лизавета Максимовна проснулась с первыми же звуками сирены. Валиади испугался за нее, он подумал даже, что лучше бы уж она, как прежде, оставалась в бреду, в беспамятстве. Однако, к его удивлению, Лизавета Максимовна довольно спокойно (внешне, по крайней мере) перенесла весь этот ад и даже попросила устроить ее так, чтобы она сидела. Валиади взбил подушки, поставил их торчком к спинке кровати.

— Не надо к спинке, — сказала Лизавета Максимовна, — лучше к стене… Ужасно как мне надоел этот тирольский охотник!

— Какой охотник? — не понял Валиади.

— Да вон. — Она кивнула на потолок. Там виднелось расплывчатое