Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
Однажды под вечер к Валиади заехал предгорисполкома Приходько. Они сидели за столом, накрытым грубой холщовой скатертью. В синем кувшине пламенели огромные оранжевые листья клена. Бессвязно бормоча что-то, за стеной тихонько стонала Лизавета Максимовна.
— Николай Николаич, — как-то очень сердечно и дружески сказал Приходько, — вам, милый человек, уезжать надо…
— Неужели все кончено? — упавшим голосом спросил Валиади.
— Ничего не кончено, — с досадой сказал Приходько, — начинается только. Но город, вероятно, сдадим, вот какая штука.
Валиади задумался.
— Итак? — поглядел на него из-под очков Приходько.
— Да, конечно, — вздохнул Валиади, — не оставаться же с немцами. Но когда, скажите, надо собираться?
— Чем скорей, тем лучше. Хоть завтра.
— Это невозможно, — сказал Валиади. — Очень уж плоха моя Лизавета Максимовна. Слышите?
Приходько прислушался и покачал головой.
— Боюсь, не вынесет путешествия, — сказал Валиади. — Никогда ей так плохо не было. Хоть бы на недельку отсрочить… ведь еще не поздно будет?
Приходько развел руками.
— Будем надеяться, — сказал он, — но готовиться надо ко всему. Ежечасно, — помолчав, добавил он и, пообещав заглянуть через неделю, уехал.
На другой день Валиади, как всегда, проснулся очень рано. Еще только разгорался восток, еще и птицы за окном молчали. У Лизаветы Максимовны к утру сдал жар, она спала. Тихонько, стараясь не потревожить жену, Валиади поднялся по деревянной скрипучей лестнице в мастерскую.
Это был просторный мезонин с дощатыми некрашеными стенами, со скошенным потолком, с громадным, во всю переднюю стену, окном. Десятки картин, этюдов, набросков, папки с рисунками, несколько древних — черных, со страшными, в золотых венцах ликами — икон, лошадиный череп на шесте, рогожные половики — все громоздилось в кажущемся беспорядке, именно в кажущемся, потому что для самого Валиади это был отличный порядок, наилучшее размещение вещей, наилучшее, правда, для него только, но ведь он-то и был здесь хозяин. Над дверью висел довольно большой колокольчик, от которого тянулся длинный алый шнур — вниз, к кровати больной жены.
Валиади распахнул створку окна. Свежий ветер потянул со двора холодным, ровным вздохом. Из-за крыши соседнего дома сверкнул яркий, с золотым ободком, круг красноватого солнца. Густая, тронутая осенней рыжинкой листва старой березы вмиг оказалась продырявленной ослепительными кружочками света. И сразу дерево ожило, встрепенулось, сразу в нем заворочались, засвистели, защелкали проснувшиеся птицы, и от поднятой ими возни вдруг стало шумно, весело, и даже как будто еще светлее.
Очень стара была береза. Может быть, раза в три старше самого Валиади. Когда, двадцать пять лет тому назад, он поселился в этом доме, береза была такой же, как и сейчас.
— Здравствуй, старуха! — сказал Валиади.
Береза зашумела.
Удивительно тихо было в городе. Только далекий паровозный свисток, пронзительный и тревожный, гвоздем царапал по этой остекленевшей тишине. И, точно осерчав на ясное утро, на затишье, отвратительно и вместе с тем жалобно завыла сирена. Начинался очередной налет.
— Да, — вспомнив слова Приходько, пробормотал Валиади, — надо, надо готовиться… ничего не поделаешь.
И он начал осторожно снимать с подрамника своего «Батыя».
Глава пятая
Сначала Валиади хотел закопать картины в корнях березы, да вдруг мелькнуло подозрение: а ну как кто подглядит в заборную щелку с улицы или соседнего двора? Все-таки придется вырыть довольно глубокую яму, во дворе сделать это незаметно вряд ли удастся.
Тогда он облюбовал дровяной сарай.
Все утро он неутомимо работал лопатой. Земля была неудобная, с битыми кирпичами, с кусками ржавого железа. Лопата то и дело со скрежетом натыкалась на разный хлам.
Наконец, яма была готова. Валиади принялся упаковывать картины. Скатанные трубкой, зашитые в просмоленный брезент, они сделались похожими на круглые черные бревна. Затем Валиади смастерил ящик и, бережно уложив в него черные кругляши, стал заколачивать крышку. «Точно гроб!» — Валиади поморщился, отгоняя мрачное сравнение. Но когда первые комья земли гулко застучали по дощатой крышке, оно, назойливое, снова напросилось.
Притоптав землю, Валиади запер сарай, пошел в мастерскую и присел у открытого окна. Было уже поздно, ночь темная наступила, хоть глаз коли. В черных тучах низкого неба, то скрещиваясь шпагами, то сваливаясь к горизонту, дрожали два тонких прожекторных луча. В воздухе стоял горьковатый, смешанный с дымом пожаров запах увядающих листьев и цветов табака. Из-за деревянного забора слышалось глухое астматическое покашливание соседа — старика Дрознесса: ему было душно в доме, он до поздней осени ночевал в саду.
Валиади глядел в черноту осенней ночи, думал. Итак?
Итак, что же будет дальше? Лизе станет лучше, и тогда… Но станет ли? — вот вопрос. Сегодня, копая яму, упаковывая картины, он то и дело заглядывал к ней, — и все было то же: короткая утренняя передышка сменилась снова жестоким жаром.
Так есть ли смысл ждать улучшения? Разумно ли откладывать отъезд? Ведь этак можно просчитаться, и просчитаться самым роковым образом… Что толку в Лизином выздоровлении, если город к тому времени будет сдан, если они окажутся в неволе? А ведь спокойно-то рассудить — не все ли равно: лежать Лизе дома или в вагоне? Ну, разумеется, там и духота, и тряска, и сквозняки — все это очень плохо, но… рабство-то ведь еще хуже! Конечно, немцы, возможно, и не причинят ему зла: как-никак, он художник, кюнстлер, так сказать… «Экой дурень! — тут же обругал себя Валиади. — Ведь придумает же: кюнстлер! Никакой ты, брат, не кюнстлер, ты — русский художник, и этого забывать не следует ни при каких, пусть даже самых тяжелых, обстоятельствах!»
Итак?
— Итак, решено! — сказал Валиади. — Завтра же иду к Приходько. Нечего колебаться, ехать, да и все тут!
Глава шестая
События следующих двух дней показали, что Валиади все-таки просчитался.
С раннего утра на город с небывалой силой обрушились вражеские бомбы. Пожары, особенно в центре, бушевали сплошной стеной. С жалобным звоном лопались стекла окон, земля дрожала от тяжких ударов. Тусклым красноватым угольком взошло солнце и померкло в черном дыму.
«Неужели — конец? — мелькнула страшная мысль. — Да как же так? Ведь только позавчера приезжал Приходько… сам приезжал, предлагал, настаивал даже… Нет, нет, не верю! Не желаю верить!»
Попросив старуху Дрознесс посидеть возле Лизы, Валиади кинулся в горисполком. С трудом пробирался он по разрушенным, сделавшимся вдруг незнакомыми, улицам. В нескольких местах пламя так полыхало, что продвигаться вперед становилось невозможно, и Валиади пришлось обходить садами. Ни единой души не попалось ему на пути, точно и не
