Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

— Нет, правда, — не унимался шутник, — я слыхал, будто по этой дороге Батый ходил.

— Тут, брат, и похуже твоего Батыя хаживали, — сказал бульдозерист. — С местными жителями поговори, они тебе скажут.

— Чего — местные жители! — усмехнулся бригадир. — Я, аккурат, в сорок втором сам в этих местах воевал, знаю… Распроклятая это для русского человека дорога была. Сколько по ней немцы нашего народу прогнали — нет числа! Тут каждый камушек горючей слезой полит…

Он спрятал колечко в карман спецовки и, заложив руки за спину, зашагал в сторону села. Бульдозерист вздохнул, покачал головой и пошел следом.

— Колечко-то — сказал он, — в музей бы надо предоставить. Может, ему цены нету.

— Да вот завтра все равно в город ехать, — сказал бригадир, — забегу, конечно, отдам.

Красноватая полоска зари мерцала за избами Ямища, обещая назавтра ветреный день. Глубокие синие тени ложились в поросшей чернобыльником и лопухами котловине. В Ямище пригнали стадо: розовая пыль стояла над селом. Легкий ветерок поднялся, подхватил розовое облако и, развеивая пыль, понес его за село, в степь, туда, где серой лентой убегало вдаль шоссе и чернел одинокий столб с дорожным знаком и надписью: «До города Энска 24 километра».

Глава вторая

В этом самом городе Энске — зеленом, уютном, древнем (о нем не раз упоминалось в отечественной истории) — жил в довоенное время старый художник, коренной русский человек, носивший бог весть почему греческую фамилию — Валиади.

С крутых бугров, на которых был расположен город, далеко — до туманного горизонта — виднелась степь с неширокой, извилистой рекой. Возле Энска река растекалась на множество стариц и затонов, образуя в месте их слияния как бы громадную лучистую звезду. Чахлые перелески пестрели среди яркой желтизны полей, белыми каменными идолами торчали еще уцелевшие кой-где колокольни.

Семьсот лет назад по этой степи и в самом деле кочевали монголы, многое повидали древние, торчащие круглыми шапками, курганы, о многом бы могли они рассказать. Но не было тут тогда ни города, ни частых деревень, на сотни верст лежала одна дикая, голая ковыльная степь, сурчиные норы, орел, неподвижно повисший в жарком небе… И так, во всей дикости, еще три века покоилась безлюдная степь, пока по царскому указу не был построен город и деревянная крепость при нем, чтобы «глядеть ногайцев».

В конце семнадцатого столетия сюда прискакал юный, голенастый, с бешено вытаращенными глазами царь Петр и приказал сгонять окрестных мужиков на великое корабельное строительство.

За долгое время своего существования город повидал многое: его и татары брали, и народ бунтовал против лихоимцев-воевод, и петровские пушки палили в честь новых, спущенных на воду кораблей. Не раз он горел и дважды сгорал дотла, но, несмотря на это, все рос и рос, и к середине прошлого века это был уже довольно большой губернский город со своими «Ведомостями», двумя гимназиями, со знаменитой на всю Россию конской ярмаркой, монастырем, круглыми торговыми рядами и даже очень порядочной книжной лавкой.

Жизнь здесь шла ни шатко ни валко, потихонечку — от ярмарки к ярмарке, от богомолья к богомолью. Впрочем, и то и другое совпадало во времени: и торг, и обнесение мощей происходили в середине августа. В эти дни город кишел народом. Колокольный звон, рев архиерейских певчих, вопли кликуш, ржание лошадей, скрип тележных колес, слова молитв и крепкая матерщина — все это в течение десяти дней висело над городом. Но постепенно затихала ярмарка, допевались последние обедни, разъезжались конские барышники, в разные концы России расходились богомольцы… И снова все погружалось в полусон, да так в тягучей дреме и жило до следующей ярмарки, до следующего богомолья.

Вот таким-то тихим, ленивым, дворянско-купеческим город дожил до семнадцатого года. Вскоре после Октябрьских событий впервые появился в нем тот художник, о котором пойдет речь.

Он был тогда довольно молод. Огромный, с пушистой пшеничной бородкой, с руками грузчика, с горячими синими глазами, пронзительно глядевшими из-под косматых бровей, он сразу выделился среди горожан. Все вскоре признали его, привыкли к нему, даже полюбили, хотя он никому в друзья не напрашивался, жил замкнуто, ни у кого не бывая и появляясь лишь на рынке с кошелкой или в тихих старинных закоулках города — с большим холщовым зонтом, этюдником и раскладным стульцем.

Он привез с собой жену, но ее никто не видел. Соседи рассказывали, что она «неходь», что, приехав с вокзала, художник снял ее с пролетки и внес в дом на руках. И что она не по нем была — крошечная, в чем душа держится, и это служило первое время предметом обывательских россказней и пересудов.

Многие горожане удивлялись замкнутости художника, она их раздражала, ибо ничто так не злит обывателя, как люди, не знающиеся ни с кем, живущие сами по себе, в особицу. И, может быть, кому другому и досталось бы от соседей за такое отщепенство, но, видно, было что-то в художнике, с чем обыватели мирились и не только не ненавидели его, но даже уважали и словно бы побаивались.

Так прожил художник в Энске двадцать с лишним лет. Он стал для города своего рода достопримечательностью. Исчезни он вдруг — и это было бы все равно, как если бы исчез памятник Петру, старинный, стоящий у самой воды собор или уцелевший с петровских времен темный приземистый дом адмиралтейства.

Удивительно, как в старых русских городках быстро узнавалось все о новом человеке! Ведь, как мы уже сказали, ни с кем не водил знакомства художник, а весь город знал, что он учился и кончил курс у знаменитого Куинджи, что у него в доме не едят мяса и что они с женой — вегетарианцы. Много рассказывали об изумительной физической силе художника: будто бы и подковы гнет, и железную кочергу узлом завязывает. Словом, о нем узнали все, кроме одного: что делается в его мастерской. Он никогда не продавал своих картин. Одну-единственную вещь он написал по заказу музея — портрет Петра Первого на фоне адмиралтейства, того самого черно-кирпичного, стоящего на берегу реки, мрачного дома, которым так гордились горожане и возле которого по воскресным дням на ярко-зеленой траве собиралось гулянье с баянами, лодочным катаньем и пивными горпищеторговскими ларьками.

Глава третья

Художника часто видели с этюдником. Но что он писал? Уголок старой, горбатой улочки; вросшую в землю, полуразвалившуюся звонницу древнего монастыря; старый деревянный мост, возле которого ютилась разукрашенная пестрыми флажками лодочная станция «Динамо»; крутой, зажатый между двумя каменными стенами спуск к реке, с отвратительной щербатой мостовой, с ветхими покосившимися деревянными перильцами