Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
С аккордеоном через плечо прошел хмурый нищий. Он притворялся слепым и, щупая дорогу, дробно стучал о мостовую тоненькой палочкой. Вскоре рявкнул аккордеон и хриплый голос запел: «Мишка, Мишка, где ж твоя улыбка?»
А через час Смарагд сидел у открытого окна удобного, большого автобуса, и перед ним распахивались, разбегаясь направо и налево, поля, дальние перелески, курганы, синеющие горизонты…
Снова был паром, потом старый мост с рыболовами и, похожий на двух прыгнувших друг другу навстречу тигров, новый, с его чудесной музыкой стройки. Мелькнуло Столбище с развороченными вдоль улиц канавами, старая мельница, и опять — поля, поля… Наконец полосатая колбаса аэропорта, первый светофор и — город.
Балалайкин ахнул, увидев Смарагда.
— Да как же это вы, владыко? — ошалело засуетился он. — Да что же это с вами случилось? И налегке, и без шляпы… господи милостивый!
— Вспомнил про одно неотложное дело, — сказал Смарагд. — Шляпа, ты говоришь? — усмехнулся он. — Шляпу ветром сорвало… в автобусе.
Он усмехнулся потому, что ложь, произнесенная им сейчас, была первой ложью в его жизни.
Узнав о неожиданном возвращении владыки, приехал Никодим. К этому времени Смарагд привел себя в порядок: помылся, переоделся, — и казался свежим и бодрым. Конечно, следы болезни и мучительной ночи остались на его лице. Но Никодима поразило не это: какое-то безразличие к делу, какая-то отрешенность от всего — вот что удивительно было в преосвященном.
Никодим доложил ему о следствии по делу Апеллесова.
— Он сам признался, — точно сожалея об этом, вздохнул Никодим, — И уж поскольку это получило огласку, его следует отстранить от служения. Я так мыслю, владыко, — барабаня пальцами по столу, сказал Никодим.
— Да? — Смарагд словно оторвался от каких-то своих, единственно в этот момент нужных и важных мыслей. — Отрешить, говорите? Ну, что ж, вам виднее…
Он постарался поскорее отделаться от Никодима и, когда тот ушел, достал из шкафа толстую пахучую старую книгу. Погладив рукой покоробленный временем и закапанный воском переплет, Смарагд развернул книгу на том месте, где она была заложена календарным листком. Равнодушно скользнул он взглядом по серой, бугристой странице, вздохнул, захлопнул книгу и, поставив ее на полку, подошел к распахнутому окну.
Был вечер. В саду, куда выходило окно, стояла тишина. Тонкий пересвист синичек слышался в густых ветвях разросшихся кустов белой акации. Глухо, точно спрятанные в сундук, ворковали голуби. Слышно было, как на дворе лениво переругивались Никанор и Балалайкин. Где-то очень далеко ревел паровоз. Мир был преисполнен безмятежности. И в эту тихую минуту Смарагду представилось, что происходит там, откуда он бежал. И он увидел Никиту, стоящего перед столом следователя, увидел положенного на чистую скамью обнаженного Сережу, увидел врача, который, приступая к вскрытию, привычной рукой делает первый надрез на груди мальчика.
Смарагд вздрогнул. Быстрыми легкими шагами пошел он в спальню и заперся в ней. Из маленького аптечного шкафчика достал флакон с бесцветной, прозрачной жидкостью и шприц. Включил электрическую плитку, на которой бессонными ночами, чтобы не будить Балалайкина, подогревал чай. В блестящую металлическую ванночку плеснул из графина воды и, положив туда шприц и иглу, стал ждать, когда закипит вода. Потом, вспомнив, для чего ему нужен шприц, улыбнулся, махнул рукой и, не дав воде закипеть, выключил плитку. Набрав из флакона столько жидкости, сколько было нужно, заголил руку, метко нацелился и легко вогнал в синеющую под бледной кожей вену острую, тонкую иглу.
Когда полчаса спустя, в спальню вошел Балалайкин и спросил с порога, куда подавать самовар, все уже было кончено. Тот, кого называли преосвященным Смарагдом, кому кланялись в ноги, для кого звонили в колокола и кто на самом деле был всего лишь старым, измученным человеком с паспортом на имя С. Ф. Авсенева, — лежал на узкой железной кровати, вытянувшись во весь свой огромный рост, и, казалось, спал. Только странно безжизненно свисала на пол обнаженная до локтя белая, широкая в кости рука.
РУССКИЙ ХУДОЖНИК
Повесть
Черная земля под копытами
Костями была засеяна,
А кровью полита:
Горем взошли они
По русской земле…
«Слово о полку Игореве».
Глава первая
Энское шоссе — была длинная, прямая, выложенная булыжником дорога. Кое-где ее обсадили ветлами, кое-где вдоль нее тянулись реденькие перелески. Небольшие деревеньки лепились возле, вытягиваясь по обочинам. По одну сторону вдалеке белели меловые горы, а по другую — до самого горизонта — лежали, зеленовато-голубые весной и золотистые летом, поля. Там, где снеговыми тучами громоздились меловые утесы, был Дон. Среди неохватных полей вилась небольшая ямистая речка с татарским названием Юлдуз.
Каждый год, как только сходил снег, шоссе начинали чинить: возили камни, песок; сотни рабочих, стоя на коленях, тюкали молотками, заделывали бесчисленные пробоины. До самой глубокой осени продолжалась эта, по сути дела, бесполезная работа: осенние дожди и мартовское половодье разрушали сделанное летом, проходило самое малое время — и дорога снова требовала ремонта. Снова яростно матерились водители, ныряя в глубокие рытвины, объезжая по длинным логам разрушенные мосты, пережигая горючее.
Энску было не до шоссе: слишком уж война разбила и город и прилегающие к нему села. Наконец облисполком вынес решение об асфальтировании дороги. Дружно, с огоньком принялись люди за работу, днем и ночью неумолкающий шум стоял на шоссе. Умные, мощные машины с ревом вгрызались в рыжую глинистую землю, ровняя дорогу и расширяя ее. Задымили точно по щучьему велению выросшие в оврагах крошечные асфальтовые заводики. Розовые, голубые зарева сияли по ночам над шоссе. Работа шла споро и весело, как, впрочем, и всегда у нас: не для кого-нибудь строили — для себя.
Иногда дорожники натыкались на интересные находки. Так были выкопаны два глиняных горшка, набитые старинными монетами, ржавый, с глубокой вмятиной, шлем, полусгнившая ременная уздечка, украшенная серебряными бляхами с монгольскими письменами. Дорога была старая, говорили, что сам Батый-хан своими набегами протоптал ее.
А однажды возле небольшой деревушки Ямище, где бульдозер выравнивал какие-то, похожие на болотные кочки, холмики, были найдены человеческие кости, череп и железное колечко. Кости и прежде не раз встречались, и не они привлекли внимание дорожников. Колечко их заинтересовало. Рабочие окружили нашедшего кольцо бригадира, брали находку в руки, разглядывали, удивлялись необыкновенной форме: кольцо изображало двух гонящихся друг за другом собак.
— Не сам ли Батый потерял? — пошутил кто-то.
— Батый не Батый, — сказал бульдозерист, человек
