Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов
«А что же давило на грудь?» — подумал Смарагд. И вспомнил сон: тяжелый, как глиняная копилка, сыч слетел с лестницы, сел к нему на грудь и давай охорашиваться.
Но почему топор стучит о дровосеку? Кто это рубит дрова? Ах, верно, Никита… рыбу варить затеял. «Влип! Влип!» — пискнуло где-то высоко над крышей. Что же это — карапуз в чепчике на крышу, что ли, забрался? Какая чепуха! Хороша чепуха, когда встать, пошевелиться больно. Топор стучит, стучит по дровосеке. Кричит ночная птица… как ее — козодой? Почему — козо-дой? Не коз же он доит, в самом деле…
И Смарагд снова утонул в глубокой черноте второго провала. Но это уже был лишенный бреда, убивающий лихорадку сон. Это была ступенька к выздоровлению.
Стояла глубокая ночь, когда Смарагд проснулся. Что-то страшное разбудило его, но он еще пока и сам не знал — что. Он резко приподнялся и сел. Щепки зашуршали под ним. До боли в глазах он вглядывался в черноту, туда, где недавно маячил серый прямоугольник неба со звездочкой. Там ничего не было — одна чернота. «Заперли дверь, — сообразил Смарагд. — Но что же было? Чего я испугался?» И вдруг что-то упало в избе, сдавленный, полный ужаса детский крик раздался… И снова — глухой стук падения. И тишина.
Смарагд вскочил и кинулся к двери. Легко сказать — к двери! Но где она была, эта дверь? Он наткнулся на лестницу, руками стал ощупывать стену, пока не нашел ее, эту проклятую, обитую рваным войлоком, дверь. Ухватив железную скобу, холодную, липкую, потянул ее на себя. Дверь не подавалась: она, видно, была заперта изнутри. «Только бы скоба не оторвалась!» — мелькнуло в голове Смарагда.
Собрав все силы, он рванул дверь. С резким скрипом вытягиваемого гвоздя она распахнулась.
Яркий свет ослепил Смарагда. С десяток свечей горело перед темными иконами. Огромный зев печи пылал, длинными, багровыми языками вырывалось яростное пламя, лизало черное, закопченное устье. Упершись коленом в кровать и напряженно подергивая спиной и правым локтем, Никита делал что-то и, видно, спешил доделать. Опрокинутая табуретка валялась на полу. Сброшенное с кровати лоскутное одеяло путалось в Никитиных ногах, и он все отпихивал его ногой. Какую-то долю секунды он оставался в таком положении перед Смарагдом, видимо, не слыша ни треска срываемой с крючка двери, ни короткого вскрика Смарагда. И вдруг с пронзительным, заячьим воплем кинулся к освещенным образам и, стремительно протянув к ним руки, грохнулся на колени. Из разжатых пальцев правой руки с глухим стуком выпал кривой, с деревянным черенком, окровавленный садовый нож.
— Яко Авраам, господи! — хрипло прошептал Никита. — Яко… Авраам…
И, зарыдав, повалился на пол, царапая скрюченными пальцами грязные щелястые доски.
А на кровати, поперек полосатого, тощего тюфячка, ногами к стене, запрокинутой головой — к двери, лежал Сережа. Грязная голубая майка задралась, и обнажились выпяченные тоненькие ребрышки; худенькая, бледная ручонка жалко и беспомощно свешивалась с кровати, и черная, густая кровь из перерезанного горла по этой жалкой ручонке тоненькой струйкой стекала на пол.
Бегство
Смарагд бежал.
Нет, это не было бегство только от ужаса, когда человек, как бы лишаясь рассудка, бежит не разбирая куда, не зная зачем, бежит, не видя, что у него на пути: яма, болото, стена, — бежит для того лишь, чтобы бежать.
Смарагд знал, куда и зачем он бежит. Он твердо помнил, например, что надо держаться в сторону кладбища, а потом — на обгорелую ветлу. Скорым шагом, почти бегом, он пересек выгон. Там, где было пожарище, слабо освещенные каким-то мигающим светом, стояли люди. Знакомые звуки заупокойного пения донеслись до Смарагда: на пожарище шла панихида. Унылые голоса вяло, немощно дрожали в ночном влажном воздухе. Как далекая, бледная зарница, мелькнула мысль о связи того, что произошло в избе, с этим ночным мрачным богослужением. Но зарница потухла. Да и не это сейчас было главное. Сейчас, как никогда в жизни, другое стало ясно, другое представилось Смарагду в настоящем свете, без иллюзий. В течение нескольких страшных секунд — там, на пороге Никитиной избы, в золотом и багровом пламени свечей и пылающей печи, перед ним распахнулась та таинственная завеса, перед которой, коленопреклоненный, он стоял всю жизнь, служа тому великому и всемогущему, что скрывалось за ней. И вот завеса разорвалась. Во грозе и буре, она разорвалась, как небо Апокалипсиса, безумной библейской песни, полной неясных и страшных намеков.
Что же оказалось за этой завесой? Кривой садовый нож. Окровавленное тельце мальчика в голубой майке. Страшнейшее из всех человеческих преступлений — убийство, в котором он…
Впереди послышались голоса — кто-то шел навстречу. Смарагд кинулся с дороги в сторону, оступился, упал в какую-то канаву и затаился в ней. Два человека, разговаривая, прошли над ним.
— Ловкие какие! — с сердитой усмешкой сказал один, видно, пожилой, с астматической хрипотцой. — Человек, понимаешь, сжился, сработался с народом, а его — в район!
— Да ведь это, дядя Митроша, еще вопрос, как собрание, — задорно, мальчишеским голосом сказал другой.
— Собрание! — раздраженно хмыкнул дядя Митроша. — Ясно, что собрание! Не отпустим, да и все. Но вот скажи, как они-то там, в области, рассуждают? Умники…
— А то в области дураков, что ли, нету? — засмеялся молодой.
Люди прошли, голоса удалились. Смарагд поднял голову. Над ним было высокое небо, звезды, длинные палки чернобыльника и покосившийся крест. И была тишина. Только с выгона все еще доносилось унылое пение. Как ножом по сердцу полоснули эти звуки.
С трудом выбрался Смарагд из канавы и огляделся: кресты, кресты — простые, восьмиконечные, голубцы с двускатными крышами, железные, ребрастые — сотни могильных крестов окружили его. Точно праздные зеваки, столпились они вокруг Смарагда, молча стояли ждали: а что, мол, сейчас станет делать этот жалкий и беспомощный старик? Где, мол, трезвоны малиновые колокольные? Где кланяющиеся в ноги истеричные бабы и выжившие из ума старухи? Где ангельские голоса и рев того великолепного хора, тех дорогостоящих певчих, которые, точно ассистенты циркового иллюзиониста, сопровождали твои службы, то есть бессмысленные и никому не понятные возгласы и ненатуральные телодвижения? Где все это? Вот ты один, и какая тебе, одному, лишенному всех атрибутов (или, как говорят фокусники, аппаратуры), — какая тебе цена? Да никакой! Ты жалок просто в своем смятении, в своем бегстве, в своей прямо-таки детской боязни темноты. Боишься? Что — нет? А ну-ка, вглядись вон туда, за тем поломанным крестом, — что это там такое? А? Вон, белое-то, белое!
Втянув голову в плечи, Смарагд искоса глянул в сторону. Действительно, что-то белое маячило во тьме между крестами. «Ничего не боюсь! — прошептал Смарагд. — Вот, глядите:
